Я ревную себя к нему?

Твой дом был последним местом, куда мне стоило идти, но так вышло, что и единственным. Все началось с «Фенсис», закусочной, из которой меня уволили сегодня утром. Нужно было очень постараться, чтобы тебя выперли из заведения, где предложить официанту чаевые за отсос было обычным делом, а по вечно засаленному полу можно было кататься не хуже, чем на коньках. Но я справился. Меня уволили уже из семи мест, и еще из трех я ушел сам. Мне не нравилось работать, но больше всего я ненавидел людей. Необходимость постоянно быть окруженным людьми вызывала у меня панику, я даже пару месяцев сидел из-за этого на таблетках, но особого эффекта это не дало. Я выбирал места, где было мало народу и хреновое освещение, чтобы как можно меньше находиться на виду. Я стеснялся своего лица и своей жизни. Моя мать была права насчет меня, когда называла выродком. Мне даже не удалось закончить школу. После того, как я три года подряд оставался в четвертом классе, меня признали необучаемым. Я не был умным, или талантливым, или весельчаком, как другие парни. Мне не нравились девчонки, я не увлекался футболом и никогда не имел друзей. Единственное, что я когда-либо любил, и что у меня выходило просто потрясающе — это воровать…

***

— Эм, Джо? Тебе не кажется, что не стоит вот так все вываливать на читателя? Может, к тебе больше проникнутся, как к персонажу, если ты опишешь свои личные переживания, дашь понять, что они так же близки и понятны всем людям? Ведь тогда ему будет проще принять тот факт, что… — Хуя лысого, Джек! Если бы я хотел, чтобы ко мне прониклись, как к персонажу, я бы рассказал, что моя мать пыталась убить меня в детстве, или что мой отчим избивал меня каждую пятницу, или, погоди, вот хорошая история: однажды он заколол вилами мою старую собаку. Но мне глубоко похуй на чье-либо сострадание. Я уже не ребенок и не нуждаюсь в одобрении или сочувствии. Я, блядь, граблю дома. Вот, чем я занимаюсь. И в тот день я пришел обнести твою вшивую квартирку. Так что нахуй тебя и твои комментарии!

***

Только такой имбецил, как Джек мог купить квартиру на окраине Милуоки, чтобы сдавать ее наркоманам, убийцам и шлюхам, да еще и развесить повсюду объявления. Первый этаж. Как два пальца. Собирался дождь. Я затушил сигарету об подошву и, напоследок оглядевшись, проскользнул в квартирку через кухонное окно, заботливо оставленное приоткрытым. Внутри воняло гнилью и кремом для обуви. Ящики с испорченными яблоками стояли вдоль стен, как мраморные колонны, оставляя вмятины на новеньком паркете, а в лужах сладкого сока копошились жуки. От их вида меня передернуло. Длинный коридор вел в гостинную, где стоял известный диван с синей обивкой. Практически вся мебель уже была собрана и стояла на своих местах, но гребаный диван располагался в центре, и всегда закрывал большую часть обзора, как кровоизлияние на сетчатке. Даже яркие картины на стенах не могли отвлечь от вида этого громоздкого недоразумения. Но я пришел сюда не за тем, чтобы критиковать дизайн в доме, который построил Джек. Я вскрыл свой первый сейф в шесть лет. Отчим был рядом и следил, чтобы я не присвоил себе украденное. — Слушай, пиздюк, я не буду с тобой церемониться. В случае чего — скажу твоей матери, что тебя пристрелили копы. В тот момент, он мне был практически как отец. Найти тайник не составило никакого труда. Над ним, разве что, не висело неоновой вывески и надписью «Ограбь меня». Я уже занес над ним руку в перчатке из свиной кожи, как вдруг ни с того, ни с сего, мне захотелось уйти. Нет, не так. Мне захотелось УБЕЖАТЬ. Со мной прежде такого никогда случалось. Температура в комнате, будто, снизилась на десяток градусов, мои ладони похолодели, пульс стучал в висках. Бред какой-то. Я простоял так около минуты. Ничего не происходило. Я рассмеялся. Боже, насколько же я был жалок. Испугался неизвестно чего! Квартира пустовала уже неделю, видимо, никто не согласился разделить ее с чокнутым хозяином. По вечерам, возвращаясь домой с работы, я смотрел на черные окна и думал, что не в этот раз. И вот, я здесь. Осталось лишь протянуть руку. Я бы мог забрать свои сбережения и уехать в Канзас. Жить на ферме, вдали от людей. Носить огромные клетчатые рубашки, продавать сыр и домашнее вино, охотиться и вырезать члены из дерева. Ну, знаешь, быть счастливым. Вот только… — У ТЕБЯ, МЕЛКИЙ ОБСОСОК, ЕСТЬ ДЕСЯТЬ СЕКУНД, ОБЪЯСНИТЬ, ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ЗАБЫЛ, А ПОТОМ Я ОТСТРЕЛЮ ТЕБЕ БАШКУ. — Может, или? — ЧТО «ИЛИ»? — Обычно, говорят: «Или я отстрелю тебе башку». — НУ, РАЗ ТАК ГОВОРЯТ… ЧТО Ж. ЛАДНО. ОТВЕЧАЙ, А ПОТОМ Я ОТСТРЕЛЮ ТЕБЕ БАШКУ ИЛИ ЗАПИХНУ ТВОИ ГРЕБАННЫЕ ЯЙЦА ТЕБЕ В ГЛОТКУ. ТАК ЛУЧШЕ? — Послушай, Джек, ты все неправильно понял. Я не хотел вот так к тебе вламываться, просто я… я беспокоился о тебе! После всего, что ты мне рассказал, я решил проверить, принимаешь ли ты свои таблетки, только и всего. Ты, просто… Убери, пожалуйста, ствол, я прошу тебя… — ДА, Я И САМ В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ ВОЛНУЮСЬ ЗА ДЖЕКА. ОН ПЕРЕСТАЛ ДЕРЖАТЬ ЯЗЫК ЗА ЗУБАМИ, И МНЕ ЭТО НЕ НРАВИТСЯ. Ну, еб твою мать! Он, по ходу, не шутил про свою шизу. Охуенная перспектива сдохнуть, как собака, от рук этого Билли Миллигана! Нужно думать. Хоть раз в своей короткой жизни. Как он там его называл? Хуан? Альваро? Лопес? Кармен? Блядь, Кортес? — Карлито! Да! Чувак, я так рад тебя видеть! Как сам? — ДА ВОТ, УБИРАЮСЬ. — Как я тебя понимаю! Я бы тоже с удовольствием убрался… подальше отсюда. — ОТОЙДИ ОТ СТЕНЫ, ПОЖАЛУЙСТА. НЕ ХОЧУ ЗАБРЫЗГАТЬ СВОЮ ЛЮБИМУЮ КАРТИНУ. Нет-нет, так не бывает. Это не может быть правдой, не со мной, правда ведь? Нельзя же вот так, просто, — убить человека? Он не сможет… — ОТОЙДИ. ОТ СТЕНЫ. МАТЬ ТВОЮ. — Но я же… Пуля пробила мое колено со звуком, с которым втыкаешь нож в спелый арбуз. Одновременно с этим в моем мозгу, будто, что-то сломалось. Что-то, что отвечает за связь с реальностью. Все, перед глазами заслонило красным, а в ушах все стоял звук выстрела, даже когда я упал. А затем родилась боль, и она была хуже, чем сама смерть.