Ты меня не забудешь

*** — Спасибо тебе! — говорит Андреа. — Никто никогда не берёг меня так, как ты, — говорит Андреа. И глаза у неё светло-голубые, прозрачные, небесные, с золотисто-серым ободком вокруг зрачков. Будто тонкое золотое кольцо уронили на песчаное дно ручья и забыли там до срока. Ни у кого в мире нет таких глаз. Мишонн пытается подобрать для них сравнение, но у неё не выходит. Зато она любуется ими так часто, как только может, исподтишка — при свете солнца, в дождливый день, у лесного костра в сумерках или сейчас, в подвальном полумраке, который освещает лишь узкий луч полусдохшего светодиодного фонарика. — Не свети мне в лицо, — морщится Андреа. — Слепит. — Извини, я случайно. Ничего страшного, успокаивает себя Мишонн, сглатывая подступившую к горлу горькую нежность, это ведь просто красивая женщина. Несчастная красивая женщина, которая нуждается в защитнике и крепком плече. Боевая подруга. Живой человек с именем её маленького мёртвого сына. Если на мгновение прикрыть веки, можно представить себя и Андреа на полу в гостиной. Они пьют вино и болтают, как две закадычные подружки. В камине горит огонь. Андре спит наверху в детской. Майк с дружком наверняка свалили в свой грёбаный ночной клуб. Или уже упоролись дозой дешёвого кайфа и трахаются на вонючих простынях какого-нибудь мотеля. Любила ли я когда-нибудь Майка, думает Мишонн. Наверное, да. Раз уж от нашего траха родилось такое чудо, как маленький Андре. Любила. Была привязана. Не хотела лишать сына отца. Мечтала о нормальной семье. Любила ли я Терри, думает Мишонн. О, нет. Меня тошнило от его пошлых шуточек, от попугаистого внешнего вида, от карманов, доверху набитых дурью. Но развязный подонок так хорошо владел своим языком, особенно в постели. Не любила, но текла от него как последняя сучка. Майк знал, не мог не знать. До рождения Андре их импровизированные тройнички случались каждую пятницу. Мишонн никогда не позволяла Терри проникать в себя. Только лизать, только возбуждать. А трахать её должен был Майк. Всегда Майк. Даже когда у него в заднице хлюпал член Терри. Ненавидела ли я их обоих, думает Мишонн. О да. Как только она узнала, что беременна, отшила Терри, запретила появляться у них в доме. Но Майк уже конкретно подсел — то ли на дурь, которая с каждым годом становилась забористее, то ли на самого Терри. В пятницу вечером Мишонн всё чаще оставалась одна, пока дружки веселились где-нибудь на стороне. Она уже подумывала бросить всё и свалить, как случилось это. «Нам нужно держаться друг за друга», — сказал Майк. И смазливая физиономия Терри впервые исказилась от ужаса, а не от похоти. — О чём ты думаешь? — спрашивает Андреа. Мишонн вздрагивает. В углу хрипят и ворочаются ходячие, звенят цепями. Давно уже не Майк и не Терри, просто безглазые вонючие трупы, которые хотят, но не могут убивать. Даже когда гнилая плоть кусками слезет с их костей, Мишонн потянет их за собой, поволочёт мордами по грязи, по камням, по древесным корням, по асфальту. Пока смерть не разлучит нас… Уже. Уже разлучила. — Ни о чём. Устала, — Мишонн встряхивает головой, отгоняя видения. — Поспи, я покараулю. Мягкая ладонь Андреа касается её запястья. Человеческое тепло способно отгонять призраков. Даже такое мимолётное, случайное. Мишонн чувствует, что вот-вот заплачет и отдёргивает руку. — Странно, — задумчиво говорит Андреа. — Твои ладони меньше моих. Но по характеру ты сильнее, намного сильнее меня. И опытнее. — Глупости, — бурчит Мишонн. — Я даже ростом тебя ниже. — Тем более удивительно. Откуда в тебе столько силы? — Спи. Через пару часов я тебя разбужу, примешь вахту, — Мишонн чувствует, как внезапный жар обжигает щёки и мысленно благодарит несуществующего бога за темноту, окружающую их. Она слышит, как возится Андреа, заворачиваясь в один из грязных шерстяных пледов, который они нашли наверху. Даже ходячие, кажется, притихли. Голова Андреа касается бедра Мишонн. Или это Мишонн инстинктивно придвинулась так, чтобы оказаться рядом на максимально дозволенном расстоянии? — Мне всегда нравились сильные люди, — сонно бормочет Андреа. — Отец… Дейл… Шейн… Даже мой главный… Роберт-как-его-там. Редкий подонок, грубый, наглый. Взял меня на работу только из-за того, что ему понравилась моя задница. Но когда он в пух и прах разгромил оппонента в суде, я дала ему прямо на столе в кабинете… Веришь? — Верю. Спи уже… Мишонн неприятны её воспоминания. Ведь даже мёртвые мужчины нарушают хрупкое интимное равновесие, возникшее сейчас между ней и Андреа. Интересно, любили ли они её, или просто пользовались красивым телом? Заметил ли хоть один из них, какого необычного цвета у неё глаза? Но Андреа уже прорвало. Она говорит-говорит-говорит. Будто Мишонн нет рядом, будто она одна, одна во всём мире и сейчас исповедуется этой подвальной темноте, наполненной глухим ворчанием ходячих и звоном цепей. — Они все были сильными. Сильнее меня. Отец учил нас с сестрой ловить рыбу, разжигать костёр. Брал на руки и подбрасывал высоко-высоко… Роберт был женат, но пока я с ним спала, узнала о гражданском праве больше, чем за все годы учёбы в колледже… Дейл был безопасным, старым, он никогда не посягал на меня. Но он был сильным. Он помог мне смириться с миром, который внезапно стал другим, — шепчет Андреа. — Шейн тоже был сильным, даже сильнее его. Он показал мне, как убивать. Именно благодаря ему, я ещё жива. — Ты тоже сильная, — Мишонн слегка приобнимает её за плечи. — Нет. Сильные черпают силу в сильной душевной боли. Каждый из них кого-то потерял. Многих потерял. Каждый из них был по-своему несчастным. Я пыталась спасти их от одиночества. И выжить, цепляясь за них. В лагере все считали меня сильной, но смысл притворяться перед тобой? Ведь я — слабая, и ты это давно поняла. Я слабее каждого из моих мужчин, слабее даже тебя, — голос Андреа становится всё тише. — Скажи, а кого потеряла ты? — Спи, — отвечает Мишонн. — Ты устала. И заботливо накрывает её половиной своего пледа. — Просто спи. *** Мишонн делает вид, будто и не было той ночи. Запрещает себе даже мечтать об Андреа. Они подруги. Они выживают вместе. Ничего больше. У Мишонн есть небольшой опыт. Ради любопытства она в юности переспала с подружкой по художественному колледжу. Несколько раз. Обеим не понравилось. Обе решили, что крепкие члены нравятся им гораздо больше, чем девичьи шалости. Потом появился Майк. И Терри. И малыш Андре. И всё стало на свои места прежде, чем окончательно полететь к чертям. Но ни у кого из них не было таких глубоких, затягивающих глаз, как у Андреа. Никто из них не тянулся к ней так отчаянно, словно цепляясь за последнюю соломинку, цепляясь за саму жизнь. Теперь Мишонн есть ради кого убивать. Ради кого жить. Они скитаются вдвоём в полном одиночестве. В самом деле, нельзя же считать за компанию двух безруких ходячих, скованных цепями в посмертном извращённом союзе. Они избегают крупных городов и когда-то оживлённых трасс. — Ходячие собираются в стада, — поясняет Мишонн. — Не отобьёмся. И Андреа ей верит. Так вышло, что в паре главная — Мишонн. Она решает, куда идти, где переночевать, где добыть пищу. Андреа послушно идёт за ней след-в-след, прикрывает спину, разводит по вечерам огонь, кипятит воду в консервных банках. Создаёт уют, думает Мишонн. Мы могли бы жить так вечно, состариться и умереть в один день, думает Мишонн. Я убью за неё любого, думает Мишонн. И убивает. Одна против десятка ходячих, против двух десятков ходячих, против целого мира. Убивает — пока на неё восторженно смотрит Андреа, пока она любуется ей — сильной и ловкой. *** На одном из привалов Андреа берёт в руки ножны с катаной: — Можно? Мишонн кивает, чувствуя почти физическое удовольствие, когда рукоять, оплетённая чёрной кожей, оказывается в руке Андреа. — Красивый меч. Чей? — Мой. — А до этого? — Какого-то самурая. — Ты убила его? Мишонн чувствует, как губы сами собой растягиваются в улыбке — уж больно бесхитростно Андреа пытается выведать что-то из её прошлого: — Нет, он умер сам, за много лет до того, как я родилась. Андреа несколько раз взмахивает катаной: — Острая. Красивая. Опасная. Но верный револьвер лучше. — Если найдёшь патроны, проверим, — покладисто кивает Мишонн. — У нас будет куча времени для этого. — Forget me not, — вдруг говорит Андреа. Она поднимает взгляд от катаны, и луч зимнего солнца золотой рыбкой плещется в её невозможных, её глубоких, её переменчивых русалочьих глазах. Никогда, хочет ответить Мишонн. Всегда, хочет пообещать Мишонн. Пока я дышу, хочет поклясться Мишонн. Но ей изменяет предательски севший голос. — «Forget-me-not», незабудка, вот посмотри, — Андреа проводит пальцем у основания клинка, где выгравирован какой-то стилизованный цветок: пять длинных лепестков-палочек и округлая сердцевинка из множества мелких насечек. — Похоже, твой мёртвый самурай был романтиком. И убивал врагов во имя любви. — Ты разбираешься в истории оружия? — Мишонн нервно смеётся. — Не я. Отец. Он любил всё японское. В детстве сажал меня на колени и вместо книжек с картинками показывал каталоги с музейными редкостями. Там был такой знак. — Хорошо, — кивает Мишонн. — Ты не веришь мне? — поджимает губы Андреа. — Верю. Просто удивлена. При мне ты ни разу не выказывала познаний в области искусства, — пожалуй, это самая длинная фраза, которую произносила Мишонн за последнее время. — Я запомнила, потому что отец сказал, будто у меня такие же голубые глаза, как лепестки у этого цветка. И вокруг зрачков жёлтая каёмка. Я попросила его купить семена незабудок, высадила их у нас на клумбе. Мне было пять лет. У меня только что родилась младшая сестра, которой доставалось всё внимание родителей. Мне было одиноко, впервые в жизни, — Андреа опускает голову, но спустя мгновение отбрасывает с лица длинные светлые пряди и весело продолжает. — Забей, это пустяки, я действительно могла напутать. Может, я на самом деле растила фиалки или васильки. Может, думает Мишонн. Не бывает таких чёртовых совпадений, думает Мишонн. Какого хуя я так влипла, думает Мишонн. Она молча подходит и отбирает катану из рук Андреа: — Больше не бери. Ещё порежешься. Надо найти тебе патроны. — Ревнуешь? — исподлобья щурится Андреа. Но Мишонн опять молчит. *** Весенний ветер вместо надежды на тёплые деньки приносит болезнь. Сутки Андреа валяется в горячечном бреду, и никаких сил Мишонн не хватает, чтобы снизить проклятую температуру. Тогда она идёт в разведку. Два убитых ходячих за два пакетика аспирина — слишком маленькая цена. За упаковку с антибиотиками Мишонн готова выйти против целого стада. Но аптеки поблизости нет. — Оставь меня, — просит Андреа. Но Мишонн непреклонна. Она будет с нею рядом до выздоровления или до самого последнего вздоха. — Я умру, — захлёбывается кашлем Андреа. Мишонн обнимает её, пытаясь согреть своим теплом, убаюкать, как когда-то баюкала заболевшего сына. — Мне страшно, — шепчет Андреа. Мишонн наклоняется к ней близко-близко, чувствуя её жаркое дыхание на своей щеке. — Ты будешь жить, ты сильная, — говорит она и целует Андреа в обмётанные лихорадочной коркой губы. — Я не дам тебе умереть. Рот наполняется аспириновой горечью. Мишонн слизывает со своих губ эту горечь, упивается ею. Горячая Андреа притихла у неё на руках. Как только температура немного спадает, они выходят из убежища. Если бы Мишонн могла, то несла бы ослабевшую Андреа на руках. Но в левой она сжимает конец цепи с ходячими, а правая всегда начеку, чтобы выхватить из-за спины катану. К тому же даже осунувшаяся от болезни Андреа выше её на голову и тяжелее. Поэтому Мишонн идёт медленно. Поэтому Андреа ковыляет сзади, борясь с приступами сухого лающего кашля. Долго оставаться на одном месте им нельзя. Это намного опаснее, чем идти. Андреа на ходу всыпает себе в рот второй пакетик с аспирином, запивает водой. Мишонн успевает зарубить ходячего, пока она пьёт. Катана остервенело вгрызается в мёртвую плоть, кроша череп. Если не найти убежище и лекарство, Андреа не выживет. Сколько ходячих ни убей. Мишонн плачет, прижавшись щекой к дереву. *** Губернатор чертовски обаятельный. Он высокий, смелый. Он — главный в Вудбери. Он дал им кров, дал пищу. Он сильный. И он — мужчина. Мишонн видит, как Андреа тянется к нему. Пока ещё неосознанно. Всё правильно, так и должно быть. Но обида острым клинком входит под сердце. Четыре сраных дня против четырёх месяцев. Одна ослепительная улыбка против многих ночей, проведённых бок о бок. Ничего не значащие, вежливые слова против сотен убитых ходячих. Но Андреа готова всё забыть. Она слабая. Ей всегда нужен рядом кто-то, кто сильнее её. И Мишонн не может этому помешать. Но это не значит, что она не пытается. Я просто ревную, думает Мишонн. Сильный альфа-самец, хорошая порода, думает Мишонн. Сама б такому дала при случае, думает Мишонн. А злой червячок сомнения всё равно грызёт изнутри. Уж слишком безопасный город, слишком яркая зелень вокруг, слишком счастливые люди. Мишонн знает, что за всё приходится платить. Особенно в нынешнем, жестоком и опасном мире. Какой же ценой покупается это счастье? — Ты не права, — говорит Андреа. Но её глаза уже не смотрят на Мишонн. Их свет, их сияние направлены сейчас в другую сторону, отданы другому. Она верит Губернатору, хотя пока не понимает, как сильно запала на него. — Уйдём, пока не поздно, — умоляет Мишонн. Но Андреа остаётся. Мишонн уходит. Мерл с компанией отморозков гонится за ней по пятам. И тогда она делает то, что умеет лучше всего, — убивает. Когда выстрел обжигает ей бедро, Мишонн внутренне ликует. Боль разлуки нельзя заглушить, но её можно притупить. Хотя бы на время. Но теперь она знает, какая на самом деле сволочь этот Губернатор. И она не даст себя убить, ведь рядом с ним осталась Андреа. «Forget-me-not», что бы это ни значило. И Мишонн возвращается. *** Позже она проклянёт себя за то, что не убила Губернатора — тогда. Но пока она думает лишь о том, чтобы причинить ему невыносимую боль. И ей это удаётся. Девочка-ходячая со спины похожа на живого ребёнка. Нарядное кружевное платьице прикрывает трупные пятна, остатки волос аккуратно расчёсаны, заплетены в косу и перевязаны белым бантом. — Не трогай, Пенни! Лучше убей меня! Мишонн смотрит в искажённое мукой лицо Губернатора, и катана со злорадным чавканьем входит маленькой ходячей в затылок. Это хорошо. Это правильно. Ты будешь жить и будешь вечно мучаться, мразь. Я заставлю тебя заплатить за всё. Губернатор мёртвой хваткой вцепляется в Мишонн, его неприкрытое сумасшествие скалится на них сверху из каждого уцелевшего аквариума. Осколок стекла сам ложится ей в руку. Глядя на искалеченного Губернатора, Мишонн испытывает минутное удовлетворение. Я всё-таки сильнее тебя, думает Мишонн. Я меньше, но физически намного сильнее, думает Мишонн. Больше она ничего не успевает подумать. Губернатор победил — об этом говорит кольт Андреа, направленный ей прямо в грудь. — Ты всё-таки нашла патроны? — ухмыляется Мишонн сквозь кровь, забрызгавшую лицо. — Уходи! Андреа похожа на волчицу, которая готова вцепиться любому в глотку. Ведь раненый вожак стаи лежит у её ног. Мишонн коротко кивает и опускает меч. Больше ей некого любить. И некого ненавидеть. Теперь она одна. *** — Мы должны вернуться в Вудбери и всё закончить. Пока он не ждёт нападения, пока собирается с силами, — Рика Граймса ещё потряхивает от возбуждения после недавнего боя. Они победили. Губератор отступил. — Кто со мной? Мишонн вытирает лезвие катаны каким-то тряпьём. На мгновение её пальцы задерживаются на гравировке: — Я. — Ведь там остались хорошие люди, — добавляет мальчишка-азиат. Мишонн не слышит, кто из них первым произносит имя Андреа. Но она пойдёт с ними, хотя бы для того, чтобы не дать волчице умереть за своего волка. Если понадобится, Мишонн удержит её. Должна удержать. По дороге люди Рика Граймса натыкаются на расстрелянный отряд. Сумасшествие Губернатора выплеснулось финальным, свинцовым аккордом, россыпью автоматных очередей. Его жертвами стали невинные люди. Мишонн пробирает озноб. Внутри неё будто лопается туго натянутая струна, теперь в груди на месте сердца — зияющая пустота. Если Андреа будет сражаться за Губернатора после такого, то лучше бы ей не жить. Мишонн сама убьёт её. И пусть будет, как будет. *** Убивать не нужно — Андреа мертва. Она дышит, говорит, плачет, смеётся сквозь слёзы, но шея, разорванная зубами ходячего, вернее всяких эпитафий и надгробных камней свидетельствует о её смерти. Кровь уже не идёт. Кровь никогда не идёт долго после единичного укуса. Какой бы глубокой ни была рана, кровь быстро сворачивается тугим влажным сгустком, чтобы не вымыть трупный яд, не дать заразе просочиться наружу, не оставить ни единого шанса на спасение. Одноногому старику Хершелу повезло, его успели спасти. Андреа — нет. И Мишонн плачет о ней как о мёртвой. — Оставьте мне пистолет. Я сама, — просит Андреа. Рик Граймс коротко кивает. — Уйдите все, — просит Андреа. — Пожалуйста. — Я останусь с тобой, — тихо говорит Мишонн. — Я больше никогда не оставлю тебя, — ещё тише говорит Мишонн. — Я люблю тебя, — одними губами говорит Мишонн. Ей хочется кричать о своей любви на весь мир. Но поздно: нужно поберечь остатки сил на ненависть. Главное, что Андреа всё слышала и улыбнулась в ответ. На мгновенье её глаза в утреннем сером свете засияли также ярко, как когда-то, несколько недель или тысячу лет назад. Мишонн слышит, как тяжело хлопнула входная дверь ангара. Она садится на корточки рядом с Андреа и обнимает её: — Твои глаза действительно похожи на незабудки. Они ярко-голубые, словно летнее небо, промытое дождём… особенно сейчас, когда ты плачешь. — Ну хоть в чём-то я не ошибалась, — Андреа улыбается сквозь боль. — Хочешь, я сделаю это за тебя? — Нет. — Ты сильная. — Я сильная, — кивает Андреа. — Поцелуй меня. Когда Мишонн склоняется над ней, звучит выстрел. И её губы касаются губ мертвеца. Мишонн не помнит, сколько прошло времени. Должно быть, немного, — люди Рика Граймса не успели далеко уйти. Мишонн не помнит, как она поднялась, как взяла из безжизненной руки Андреа пистолет. В колледже на занятиях по английской литературе им всю печёнку проели Вильямом-наше-всё-Шекспиром: любовь должна быть такой, чтобы за неё можно было умереть. Ерунда. Любовь должна быть такой, чтобы за неё было не страшно жить. И легко убивать. Мишонн помнит, как она смочила в крови Андреа кончик своего рукава. Мишонн помнит, как провела окровавленной тканью по гравировке на катане. Медленно, чтобы пропиталась каждая чёрточка. Ведь она уже знала, чьей человеческой крови напьётся клинок в следующий раз. Мишонн не стала закрывать Андреа глаза, не стала оборачиваться. Стараясь не поскользнуться в багровой луже на пороге, она бесшумно вышла наружу и прикрыла за собой дверь.