Заоблачный треугольник

      В ее глазах я даже издали видела личность — полностью состоявшуюся, по ее мнению, женщину, чем совершенно не могла похвастаться сама… И от этого, признаться, стало гораздо больнее, чем от ее приоритетности в Ванином… сердце? Сознании? Есть ли разница?.. Лоснящиеся прямые черные волосы были подобраны в высокий хвост — все, до малейшей волосинки, — конец коего ложился на плечи, терялся на фоне такой же ткани сильно приталенной жилетки. Белоснежные рукава лежали поверх узких черных брюк со стрелками; длинные ноги были закинуты одна на другую; бриллиантовый лак на ногтях поблескивал из туфель с открытыми носками и пятками. Лишенные того же украшения короткие ногти на руках упирались в точеные скулы, но даже будь у красивой мерзавки столь же мерцающий, ослепляющий, в первую секунду сбивающий с любой мысли лак на всех ногтях, его блеск все равно не смог бы побороть не то ехидные, не то просто хитрые искры в зелено-желтых глазах. Она походила на пантеру, в данный момент сытую и лишь потому позволяющую приблизиться к ней, заговорить и развлечь. Восхитительное создание — если перед ней не стоит твой любимый человек…       Маленькая капризная девочка во мне обиженно топала ножкой и приказывала устроить скандал. Но пусть она останется в бабушкином саду, а здесь и сейчас будет женщина спокойная и рассудительная.       — Кристина, — приветственно, безэмоционально, но не невежливо сухо, произнесла я, остановившись рядом с мужем. Заслышав мой голос, он вмиг отшатнулся, взглянул на меня как на призрака… Ах, да, кто ж я еще… Но и он! И она! — так что это его не оправдывает.       С губ его бывшей благоверной схлынула полуулыбка, прямые брови дернулись к переносице. Расслабились тотчас, однако недовольство, раздражение остались в глазах.       — Просто «Тина».       — Да, она не любит полное имя, — поддакнул Иван.       — Катя, я так понимаю? — словно не услышав его, всего на секунду — лишь потому, что так следовало сделать, — улыбнулась Кристина. — Он уже успел много про тебя рассказать.       — Например? — скрестила я руки у груди. Даже грудь у нее больше, ну вот какого черта… Не то чтобы это было важно, конечно…       — Помимо незапоминающихся мелочей: то, что умудрился убить тебя ровно так же, как и меня! — будто шутку, с наигранным воодушевлением пропела она да взмахнула рукой. Ваня шумно засопел, стоя рядом.       — Что значит «убить»? Он никого не убивал! Ты погибла из-за несчастного случая! И он уж точно не хотел, чтобы мы с ним разбились прямо в день нашей свадьбы!       — Да-а, несчастный случай! А как он произошел? — Она говорила только со мной. Я же неосознанно вцепилась в Ванину руку, защищая от саркастичной гарпии своего любимого изо всех сил. — Машина на перекрестке попала в ДТП, потому что водитель (спойлер: не я!) переписывался с начальством на телефоне. Ведь этому трудяге так сильно хотелось повышение — без этого ощущения пребывания над другими людьми у него будто не стоит, свет клином сошелся! Оттуда он, оказывается, став вдовцом, уволился, решил начать новую жизнь — с новой женой, с новой работой — и что выясняется? — холодно расхохоталась она, и все же мелодично, певуче, без отталкивающих гримас на модельном лице. — Устроил еще одну аварию, в которой НАКОНЕЦ-ТО погиб сам, но ровного счета все равно не вышло, ведь с собой он прихватил еще одну жену. Египетские фараоны отдыхают! — была бы у него прислуга или собака, и их бы с собой похоронил.       Я далеко не сразу прочувствовала собственное лицо. Веки были практически не видны, брови — домиком, губы, собравшиеся против моей воли в мышиную моську, мелко дрожали, как если бы я застряла в последнем мгновении перед громкими детскими рыданиями. Может, так оно и есть… Моя хватка вокруг Ваниной руки слабела. Он проверял телефон в машине… ждал сообщение от начальника… Столько заранее запланированных свиданий отменял в последний момент из-за работы… Я думала, что это все для меня, для нас, для нашего счастливого будущего; что в итоге именно наша любовь победит, а затраченные на работу силы и время будут служить нашему общему счастью… А выходит… работа победила… и оставила от меня кусок кровавого мяса в свадебной салфетке, застрявший в покореженной консервной банке…       — С нами… такое случилось… — потратила я жалкие крохи актерского таланта на выравнивание голоса. — Сама же знаешь, как тяжело через подобное пройти. А вместо того, чтобы поддержать по-человечески, утешить и помочь понять, что тут и как… ты ведешь себя как злая сука, — с окончательным кивком констатировала я. Какой бы сильной, мучительной ни была буря у меня в душе, нельзя бросать родного человека под шквалом чужих обвинений, нужно поддерживать и защищать…       — Кать, не надо так говорить, — высвободил Иван свою руку, и мои пальцы застыли в воздухе как случайно зацепившие, помешавшие ему ветки… — Тина имеет полное право злиться на меня. Я все испортил. И ей, и себе, и тебе, и семьям нашим, и нашим нерожденным детям. И их потенциальным детям, и их вероятным внукам — и так далее, вплоть до гребаной бесконечности. Самое малое, что я могу сделать, так это стать Тининым «мальчиком для битья», позволить ей высказать все, что накопилось за минувшие с ее гибели годы.       Он старался не столько мне что-то объяснить, сколько выгородить ее, продолжающую игнорировать его послесмертное существование. Кристина смотрела на меня из-под иронически приподнятых бровей, подушечками пальцев постукивала по обивке.       — «Злая сука», — беззвучно смеясь, выразительно повторила она с той интонацией, с какой взрослый умилялся бы забавным глупостям малыша, едва научившегося говорить. — Господи, какой ты еще ребенок. Повзрослеешь, на самом деле поняв все то, что я только что сказала. Что ж, — встала она и обыденно, без сексуального подтекста, по простой привычке, погладила бедра, — встретиться было интересно, но пользы от вас двоих ноль. Развлекайтесь, ребятишки. А у меня тонна планов в куда более приятной компании.       Ее походка была волевой, естественно изящной, а не фальшивой-подиумной. За несколько секунд она растворилась в толпе, и мы возле опустевшего диванчика остались втроем: Ваня, я — и настойчиво сдергивающая с меня розовые очки реальность, еще одна бессердечная сука. Я молчала, не глядя на него. Надеялась, что он сам что-то скажет. Но он делал то же. Я понимала, знала, что ему тяжело, даже стыдно, но мне-то в кои-то веки каково?.. Сколько можно идти на уступки, почему это всегда должна быть я?..       Без эмоциональной спешки я развернулась в сторону ближайшего лифта, как вдруг Ванины теплые пальцы крепко сжали мои.       — Кать… — выдохнул он и умолк, ментально громыхая тяжелыми мыслями, неподходящими, слишком пыльными словами.       — Не переживай… я не злюсь, — обернувшись, покивала я. «…мне ужасно больно, и я вконец разочарована…» — рвалось наружу, но какой тварью нужно быть, чтобы сказать подобное, видя на лице супруга искреннюю муку.       Словно в неказистом, деревянном танце, Ваня дернул меня за руку, обнял поверх плеч, почти за шею, щекой прижавшись к самому уху. Я сомкнула пальцы на его спине, шмыгнула носом. Продержись до возвращения домой: поплачешь в подушку, чтобы ему сердце на куски не рвать…       — Я… — задохнулся он чувствами, расширившими грудь до треска ребер. — Если б я только мог заключить сделку с Дьяволом, чтобы искупить все, что натворил по глупости, по незнанию!.. Я бы сделал все возможное, лишь бы вернуть тебе жизнь… Веришь?..       — Верю… — буркнула я ему в ключицу.       …Но после тирады Кристины мне упорно казалось, что сделал бы он это не ради меня, а чтобы облегчить совесть. Хорошо, что Ваня тут, в Раю. Это ведь и доказывает, что произошедшее и с ней, и с нами — ошибка, всего лишь. Можно ли винить человека, если сотворенное зло — результат оплошности, а не намерения совершить преступление? Видимо, Бог отвечает, что — нет. Иначе мы бы просто не встретились.       Ваня отстранился, привычно поглаживая меня по щеке.       — Я бы на все пошел… ради тебя… — повторил он. Траурно поцеловал меня в лоб, чем совсем огорошил, и удалился к лифту, мгновенно скрываемый ходящими туда-сюда людьми.       …М-да… Я стояла на прежнем месте, уперев руки в боки. Этим последним поцелуем он, конечно, всю атмосферу убил: что это еще такое, никогда такого не было, даже когда у меня температура была под сорок. Все было так трогательно и романтично, пока он не превратился в моего деда. Но прок от этого явно был: как-то легче стало на душе, хотя бы уже не душили слезы. Обида никуда не денется. В лучшем случае — еще долго. В худшем — вообще никогда. Но мы будем разговаривать и все такое. Может, к психотерапевту запишусь: в Раю же вообще все эти ребята, даже Фрейд!.. Хотя насчет него не уверена, если так подумать…       Делать больше было нечего — да и не особо хотелось. Потому я дошла до лифта. Панель сбоку от дверей открылась.       «Дом».       «Ваня».       «Бабушка».       «Кристина»?.. Да вы издеваетесь! Этой шкуры мне еще не хватало! Постоянное напоминание о ее существовании что, будет пульсировать у моей домашней двери?!..       Да! Вернувшись в курскую квартиру, я увидела то же пополнение среди своих кнопок! Хотя бы не горела ни одна, так что, заев стресс псевдо-бабушкиной выпечкой, я легла спать — и злобно сопела в подушку, пока мягкосердечный сон действительно не погладил меня по вискам.