Одним солнечным утром в Букингемском дворце

Джон восторженно осматривается вокруг роскоши Букингемского дворца, щедро освещаемого утренними лучами, проходя внутрь. Шикарные блестящие люстры, высокие потолки, картины обрамлённые золотом и огромные красные ковры занимают его внимание на несколько секунд, пока он не замечает Шерлока, уже удобно устроившегося на диване. При чём на последнем, словно на древнегреческом боге, оригинально накинута белая простыня. Ватсон вопросительно разводит руками, обращаясь этим жестом к детективу и прося у него объяснений, на что тот так же растерянно подергивает плечами. Они оба не имеют ни малейшего понятия, зачем были доставлены сюда Холмсом старшим, и почему это такое срочное, имеющее государственную важность, дело. Джон садится рядом с брюнетом, всё ещё прибывая в лёгкой растерянности, и смотрит по сторонам, пока его взгляд не приковывает к себе нечто поинтересней красот «сердца британской нации» — пах Шерлока. Нет, вы не ослышались. Доктор просто сидит и пялится туда, пока из его уст не звучит довольно логичный вопрос: — На тебе есть штаны? — Нет, — без толики смущения отвечает тот. — Ясно, — теперь ему нужно будет постараться, чтобы перестать думать об этом, но это, по всей вероятности, задача не из лёгких. Холмс смотрит на Джона, улыбается, словно шаловливый ребёнок, и оценив комичность ситуации во всём её великолепии, заливается заразительным смехом. Так что мужчина, следуя его примеру, тоже не сдерживается, и всё помещение наполняется их откровенным хохотом, разнося его эхом. — Букингемский дворец, — с ноткой иронии и широкой улыбкой констатирует Ватсон. — Я борюсь с желанием украсть пепельницу, — произносит он, вызывая новую волну смеха как у Шерлока, так и у себя самого. Но в мыслях доктора снова всплывает тот факт, что Холмс пришёл сюда абсолютно голый и на нём только белоснежная простынь, что теперь почему-то вызывающе спадает с одного плеча, оголяя изящную ключицу. У него в голове появляются до невозможности неприличные картинки, и он никак не может с этим справиться. Замечая его затуманенный вожделением взгляд, детектив, буквально читая его мысли, постепенно оголяет свой торс, внимательно наблюдая за реакцией Джона и ловя каждую его эмоцию. Тот бросил нервный взгляд на худое тело Шерлока, получив за эти секунды не только эстетическое удовольствие, но и волну жгучего возбуждения, и внизу его живота приятно заныло. Ватсон непроизвольно закусил губу и был вынужден снова посмотреть на Шерлока, на этот раз впиваясь в него взглядом намного дольше, чем в прошлый раз, что вызвало у Холмса самодовольную улыбку и заставило злосчастную простыню скользнуть до бёдер. — Ну и где этот чёртов Майкрофт? — вдруг возмущается детектив, и Джон только сейчас вспоминает, зачем они собственно сюда пришли и кого ждут, ибо до этого момента его мысли занимал исключительно оголённый Шерлок. Шерлок и ничего более. — Пойду прогуляюсь, заодно найду его, — брюнет встаёт, и простыня ненадолго задерживается на бёдрах, пока доктор небрежным движением не исправляет это, успев произнести только хриплое от возбуждения «Шерлок». Детектив с оттенком испуга и беспомощности смотрит на Джона, пытаясь прикрыться рукой и заливаясь краской от смущения, но последний решительно перекрывает ходы к отступлению, фиксируя обе руки в запястьях. Впрочем, Шерлок вовсе не сопротивляется, а даже напротив, и когда Ватсон впивается в его губы настойчивым пьянящим поцелуем, тот незамедлительно отвечает, поддаваясь вперёд всем телом, а некогда заключённые руки быстро находят место на заднице доктора. — Шерлок, ты — гребаный провокатор, — пошло рычит Джон в губы детективу, заставляя его снова упоительно улыбнуться. — Пусть сюда зайдёт твой братец или сама королева, но я трахну тебя здесь и сейчас. От этих слов у Холмса по всему телу пробежала мелкая дрожь, а ноги подкосились, и он с шумом рухнул на диван. Джон же, видя Шерлока таким беспомощным, возбуждается ещё больше, и пользуясь возможностью, через миг оказывается верхом на детективе, снова плавно приближаясь к нему. Он языком проходится по его губам, чувствуя их атласную упругость и трепетную отзывчивость, знакомясь. Слегка раздвигает их, проникая внутрь. Своими же губами сжимает, нежно охватывает и трепетно вбирает в свой рот его становящиеся припухлыми, заполняющими всё пространство, губы. Они чувствуют этот сладкий жар желания и предвкушения, заливающий краской щеки, рождающийся где-то в глубине и разливающийся волнами по всему телу. Язык Ватсона покидает рот детектива, от чего последний чувствует некую пустоту. Полной грудью вдыхая до мурашек дурманящий запах Шерлока, Джон покрывает его кожу отчаянными поцелуями, лаская его шею, ключицы, сладко покусывая бледную, холодную кожу, к которой от этого приливает кровь. От его липких уверенных движений брюнет сбивчиво дышит и изящно изгибается в спине под ним, а его тело повсюду окрашивается багровыми засосами. Джон с невероятным упоением наблюдает за этой, поразившей бы его раньше, картиной и понимает, что сейчас действительно всё отшибло напрочь — он бы раньше просто-напросто с ума сошёл, глядя на яркие отметины на шее, на подрагивающие бледные пальцы и ловя этот взгляд, направленный прямо на него, словно кричащий, что сейчас для него сделают всё, что угодно. От ласк доктора Шерлоку становится так мучительно и неописуемо приятно, голова затуманивается будоражащим желанием, и он совсем ничего не соображает. Холмс пылает под языком Джона, пока тот миллиметр за миллиметром обследует его точёное тело, что напоминает мраморные скульптуры античных творцов. Он, пребывая в эйфории, ближе и ближе прижимается к Ватсону тазом и нетерпеливо трётся о него промежностью и членом, что давно упрямо стоит, ожидая разрядки. Джон самодовольно ухмыляется этому и посредством порывистых поцелуев опускается к низу живота, бросая хищный взгляд на достоинство Холмса. От этого взгляда последнему становится немного не по себе, и он на миг испуганно пытается отстраниться, но мужчину уже не остановить: он властно хватает детектива за бёдра, грубо притягивая к себе, и делает несколько движений рукой вверх-вниз, а вскоре проводит по нему языком, от чего член детектива начинает неистово пульсировать, а движения Ватсона становятся всё более вычурными. Он облизывает головку, гладит по ней пальцами, от чего Шерлок задерживает дыхание на мгновение, а затем, будучи уже не в силах сдерживать себя, откровенно стонет. Джон двигается медленно, влажно, он вырисовывает невообразимые узоры языком по всей длине, пускается в бешеный танец, едва ли не доводя Холмса до экстаза. Тот извивается под Ватсоном в неестественных позах, поддаётся вперёд всем телом, кричит, стонет, умоляет разрядки, но доктор никак не даёт ему желаемого. Мужчина отстраняется, бросая напоследок трепетный поцелуй, желая лишний раз помучать своего единственного в мире детектива-консультанта. О да. Сейчас он только его. Принадлежит Джону всем восхитительным телом, всем трепещущим сердцем, отбивающим бешеный ритм, затуманенными мыслями, всеми порывами и небрежными движениями. Каждым. Гребаным. Вздохом. И, кажется, Ватсон готов кончить только от этого осознания. Шерлок чувствует, как сильные руки бывшего военного аккуратно переворачивают его, и теперь он лежит на животе, слегка проваливаясь в мягкий диван. Ткань немного щекочет нежную кожу, на которой благодаря Джону красуются всевозможные ссадины, кровавые укусы, фиолетовые засосы, но это такие пустяки: он слышит звук расстегивающейся ширинки, и это определённо лучший звук за последнее время. Музыка для его ушей. Холмса приподнимают за упругую талию и ставят раком. Джон грубо притягивает его за точёные бёдра, лишний раз подчёркивая, что он главный. Шерлок послушен, как никогда. Он повинуется каждому движению, крича этим о своём желании, чтоб его взяли и оттрахали, как следует, до дрожи в коленках, которые сейчас служат единственной, помимо рук, опорой детективу. Ватсону до безумия нравится такое повиновение, и он отмечает это сочными поцелуями в шею и спину. Он читает мысли брюнета и хочет во что бы то ни стало удовлетворить своего Шерлока. Мужчина поспешно стягивает с себя джинсы, поступая так же с нижним бельём. Он обильно смачивает пальцы слюной, обеспечив тем самым подобие смазки, чтобы просунуть сразу два и растянуть детектива. Пока он проделывает всё это, Холмс издаёт нетерпеливый и даже обиженный стон, словно маленький капризный ребёнок, который никак не может получить желаемую игрушку. К двум пальцам вскоре добавляется и третий, и Шерлок сам уже начинает насаживаться, чувствуя жжение из-за отсутствия нормальной смазки. Ватсон прекращает растяжку и снова смачивает свою ладонь слюной, чтобы пройтись ней по члену. Затем резко хватает Холмса за ягодицы, пальцами оставляя на них розовые следы, местами царапины. Он входит в Шерлока мучительно медленно и осторожно, пытаясь причинить ему как можно меньше дискомфорта, но в конце концов всё заканчивается размашистым рывком, и детектив тихо вскрикивает от внезапной боли, которая разносится эхом по всему телу. Доктор спешит извиниться за это и загладить вину нежным чувственным поцелуем. Их губы и языки переплетаются в упоительном союзе, пока Ватсон не спеша, но уверенно двигается внутри Шерлока, раз за разом усиливая его волнами нарастающее наслаждение. В Холмсе одновременно смешиваются так много чувств: боль с удовольствием, смущение с похотью. Он буквально ничего не соображает, ведь тут даже его гениальный мозг отказывается работать. Голову застилает тягостный туман, а образы перед глазами начинают мутнеть, теряться, становиться в край неразборчивыми. Из хаотической симфонии мыслей и чувств детектив может выделить лишь одну явную тенденцию: ему нравится всё, что делает Джон. Ему нравится, как тот ненасытно вколачивается в него, заставляя хриплые стоны, пропитанные вожделением, вырываться из его алых искусанных губ; ему нравится, как доктор хищно сжимает его зад; нравятся даже поодинокие грубые шлепки, от которых кожа смачно краснеет и начинает мучительно, но сладко печь. Ватсон же чувствует невообразимое физическое и моральное удовлетворение. Его фантазии касательно Шерлока воплощены в реальность, ведь он уже давно с жадностью поглядывал на его задницу, мечтательно рисуя в своем воображении всё, что он мог с ней сотворить. И вот наконец-то имеет её, чувствуя пружинистую неуступчивость. Их тела соединяются то ли в  головокружительном танце, то ли в грациозном противостоянии, доставляя им новые, богатые красками страсти, впечатления. Их языки пленительно ласкают друг друга, доводя до исступлённого экстаза. Плоть, слитая в простом касании, приобретает жар, упругость, рождая новые ощущения. Ощущения, в которых не важно, кто доминирует, всецело отдаваясь ласкам, наслаждению, теряя контроль над сознанием. Уже не важно, кто кого целует, жадно вбирает в себя губы другого, отдаваясь всей страстью и жаждой этих эмоций. Джон уверенно приближается к оргазму; ещё пару мгновений, пару уверенных толчков — и он неистово изливается в Шерлока, заполняя всё внутри горячей спермой. И от этого неописуемого тепла, которое чувствует детектив, он окончательно теряет контроль, кончая следом за ним. Они валятся на диван от утомления и дикого удовлетворения, что наполняет их от самой макушки, до кончиков пальцев на ногах. Ватсон зарывается рукой в кудрях детектива, расплывается в усталой улыбке, любуясь его красотой, и шёпотом произносит: — Отсутствие твоего брата никогда не было настолько кстати. На это Шерлок тихо смеётся: — И никогда прежде не приносило такого удовольствия. Доктор чувственно прикасается к его губам, мечтая о том, чтобы как-нибудь повторить проделанное снова, а Шерлок упоительно наблюдает за тем, как дневные лучи, настойчиво проникающие сквозь стёкла, блестят в его влюблённых глазах.