Если наступит завтра

      Вечер казался как никогда враждебным и безнадежным; и не столько из-за тяжелого ледяного ветра, сколько из-за проклятых опостылевших стен. О, как ненавистны ему эти стены. Скрывая за своим мертвым безмолвием могучую силу, способную низвергнуть мир в ад, они бессовестно врут о том, как хотят защитить его от всего зла. Они насмехаются над ним, таким жалким и наивным, уверовавшим в нелепую идею, что, якобы, кому-то в целом мире есть до него дело. Пока кто-то поклоняется им, осязаемым божествам, он готов вытошнить к чертям всю свою душу, если это поможет никогда более не знать этой серой безликости. Культ стен, культ заблуждения, культ невежества. Райнер провел дрожащими пальцами по холодной тверди стены под ним и устремил взгляд вдаль; туда, где свободное и безразличное солнце спешило скрыться за далекими горами, прощально салютуя последними лучами.       – Райнер.       Бертольд тихо подошел сзади и накинул на плечи Райнера плед.       – Спасибо.       – Не сиди на ветру, под вечер похолодало.       – Мне интересно, каким будет завтрашний закат. Таким же мерзким, несмотря на неоспоримую красоту, или теплым и полным надежд?       – Завтра, говоришь... – протянул Бертольд.       – Надеюсь завтра не увидеть этих стен. И больше никогда. Никогда и никаких больше стен, – поморщился Райнер и поднялся на ноги.       Зрелище со стены представлялось поистине великолепным – распыленные над горизонтом тающие солнечные лучи, знаменующие конец дня и торжество бесконечности. Но в глазах созерцателей этот вид пробуждал лишь гнетущую тоску. Пока они безучастно провожали взглядом остатки догорающего заката, из палатки в десятке шагов от них выглянул Зик.       – Пора спать, парни. Завтра нам понадобится много сил, отдохните хорошенько. Подъем до восхода.       – Есть, – оба приняли приказ и направились к своей палатке.       Внутри было прохладно, но все же безветренно. Мрак тесной палатки обжег лицо Райнера сухим статичным воздухом. Он расстелил поверх их спальных мешков свой плед и прилег.       – Я не смогу сегодня заснуть, – прошептал он, опустив веки.       – Я тоже, – отозвался Бертольд, устроившись рядом.       – Меня раздражает это подвешенное в воздухе ожидание, я предпочел бы разобраться со всем прямо сейчас. Поставить точку. Раз и навсегда положить конец всему, что связывает меня с этими стенами и бежать.       – Бежать? – удивился Бертольд, – Разве не вернуться домой?       – Нет, – решительно отрезал Райнер, – нет. Не туда.       – Куда же тогда?       – Понятия не имею. Куда угодно, где мне ничто не напомнит о прежней жизни.       – А ради чего все это было? Ради достойной жизни, которую мы так желали!       – Да, было дело, я тоже так думал. Но я понял, наконец, что все это неправда. Не будет там никакой достойной жизни, мы как были для всех швалью, так ею и останемся. Разве что орден повесят, – Райнер горько усмехнулся и повернулся к Бертольду, – а я хочу свободы от всех стен.       Бертольд не нашелся, что сказать; он прекрасно понимал – Райнер прав, но враз согласиться с этим и опровергнуть все взращенные в них идеалы было слишком невыносимо для самолюбия – признать, что вся твоя жизнь прожита ради обманчивой призрачной идеи и утром же отправиться за эту идею сражаться...       Райнер словно почувствовал его смятение, потому поспешил добавить:       – Завтра мы отправимся не за Эреном и не за почестями, которые сулит нам родина в обмен на воинские подвиги; завтра мы отправимся за своей свободой. Мы выполним свой долг, какой бы он ни был, и подведем черту. Ты убежишь со мной? Завтра, когда все будет кончено?       Бертольд слушал его затаив дыхание, он ждал и боялся этих слов. Боялся, но ждал.       – Завтра, – вторил он эхом, – если наступит завтра.       Он придвинулся вплотную и нежно потрепал Райнера по макушке.       – Сейчас или никогда, – еще тише, чем прежде прошептал Бертольд.       – Что...       Райнер не закончил вопрос, потому что на его губы лег мягкий и теплый поцелуй. Райнер опешил и быстро отпрянул, приподнявшись на локтях.       – Что ты делаешь!       – Это называется поцелуй, – усмехнулся Бертольд.       – Черта с два ты так буквален, я имел в виду какого... с ума сошел?! – Райнер отполз в сторону, насколько позволяло пространство.       – Сошел, наверное, – Бертольд тоже сел и уперся ладонями перед собой.       В полумраке палатки можно было довольно безошибочно различить оттенки мимики друг друга, и Райнер явственно увидел хищнические искры в глазах напарника.       – Сошел, возможно, но от этого только прибавилось решимости, – продолжал Бертольд, – а прикоснуться к тебе, именно так, я хотел, пожалуй... всегда.       – Ты... что? – как-то автоматически спросил Райнер, умом пребывая в некотором оцепенении.       – Меня всегда влекло к тебе. Сейчас у нас, вероятно, последняя возможность вот так поговорить. Впереди неизвестность. Сама атмосфера располагает к безумству: это витающее в воздухе напряжение, эта точка невозврата, эта пропасть, в которую мы ринемся с рассветом, и эта окутавшая нас теснота палатки – все это чересчур! Я не в силах больше держать себя в руках... Я хочу тебя, Райнер. Первый и, быть может, последний раз. Позволь мне еще раз поцеловать тебя.       Помолчав немного, Райнер все же осилил:       – Первый раз ты разрешения не спрашивал.       Он не шевельнулся. Бертольд сам придвинулся к нему и рукой отвел его колено в сторону, чтобы сократить расстояние для нового поцелуя. Его губы, в первый раз сухие, теперь были влажными; он облизнул их перед тем, как коснуться его. Представив это, Райнер инстинктивно проделал то же, задев языком губы Бертольда, который по-своему трактовал его действие и, улучив момент, скользнул языком в приоткрытое пространство горячего и желанного рта. Поцелуй выходил каким-то неуверенным, они будто примерялись, искали подходящий угол, темп, дозволение.       – Сделай это, – прошептал Райнер, чуть подавшись назад.       – Это – что?       Бертольду нужно было железное подтверждение, чтобы без сожалений сорваться в омут закипающего в нем желания.       – Что хочешь. Возьми меня.       Райнер готов был поклясться, что ничего не говорил и понятия не имел, каким образом эти слова оказались произнесены его голосом.       – Боже, да... – простонал Бертольд.       Он повалил Райнера на спину и развел его ноги, устраиваясь между них. Юноши снова окунулись в поцелуй, уже уверенный, несдержанный и ненасытный, руками жадно исследуя тело партнера, ощущая взаимную эрекцию и утопая в головокружительных звуках тяжелого возбужденного дыхания.       Былого озноба не осталось и следа, температура воздуха стремительно росла наряду со страстью и возбуждением, и одежда, за ненадобностью, частями отбрасывалась в стороны.       Бертольд уткнулся Райнеру в плечо и с наслаждением вдохнул его запах.       – М-м-ф... как же я мечтал о твоем теле, я сгораю от желания сделать его своим... Хочу обратиться титаном и поглотить тебя всего...       Он проследовал от плеча по груди и торсу, часто и глубоко втягивая воздух с кожи Брауна.       – Ах, звучит странно, но заманчиво, – слабо проговорил он, сражаясь с сильнейшим головокружением, чтобы не потерять сознание, – и если б можно было выбрать смерть – я предпочел бы именно такую, ха-ха, н-н... эй, т-ты чего?       Гувер спустился к самому паху и без лишних слов вобрал его плоть своим горячим влажным ртом. Он заскользил вверх-вниз по стволу, неспешно, лаская головку языком и двигая рукой у основания, погружая твердый орган все глубже в себя.       Для Райнера ощущения были в новинку, сравнивать можно было только со своей рукой, но в каждом движении Бертольда чувствовалась неподдельная уверенность, сноровка, и оставалось лишь гадать, откуда у него этакий недурной навык орального секса.       – С-стой, погоди, я не хочу сейчас кончить, – выдохнул Браун, опустив ладонь на взлохмаченную макушку партнера.       Гувер в очередной раз опустил голову, вобрал член до основания, и медленно, нарочито растягивая процесс, заскользил вверх и неохотно выпустил его изо рта.       – Отчего же? Кончай, я не против, а потом помогу тебе подняться еще раз, и еще, сколько захочешь.       Этого разомлевшего хриплого полушепота хватило бы, чтобы довести его до оргазма, но Райнер дюжим усилием сдержал свое тело, подчинив своей безусловной воле.       – Вместе... хочу, чтобы мы кончили вместе. Иди сюда.       Он поманил Бертольда к себе и положил под голову обе их подушки. Устроившись так, что колени Гувера оказались по обе стороны от его груди, Райнер крепко обхватил его бедра и со смаком провел языком по всей длине члена. Бертольд коротко выдохнул и что-то протянул в полу-стоне. Слов было не разобрать, но звучало одобрительно, и Браун смело взял его член до самого основания. Не имея опыта, он действовал на чистых инстинктах, однако хотел доставить партнеру как можно больше удовольствия, и потому старался повторить то же, что несколькими мгновениями ранее тот проделывал с ним; учащенное дыхание и еле сдерживаемые стоны над его головой служили своего рода подтверждением, что ему это худо-бедно удается. Бертольд легонько поглаживал его по волосам, невесомо вел пальцами по вискам, ушам, скользнул к затылку, и обхватив его голову обеими руками, отвел чуть-чуть назад, призывая унять пыл и остановиться.       – Так у нас не получится кончить вместе, не увлекайся. Мы сделаем кое-что другое.       Он слез с Райнера и потянул его за собой, развернув на живот.       – А теперь приподними бедра, вот так.       – Черт, это так неловко, можно я снова лягу на спину?       – Нет, сначала так. Так должно быть проще и, надеюсь, менее болезненно.       – Тогда делай уже, плевать на боль.       Райнер перетащил подушки и положил одну себе под живот, а в другую зарылся лицом.       – Потрясающе, даже лучше, чем я представлял.       Гувер прошелся раскрытыми ладонями от его плеч до крепких бедер, вжимая пальцы в упругие мышцы.       Что это ты себе там представлял? – подумалось Брауну. Но мысль развить не удалось, потому что Бертольд коленями развел его ноги и устроился аккурат между них. Он смочил пальцы слюной и провел ими между его ягодиц.       – Постой!       – Что такое?       – Я не... вот так сразу...       – Гм? я думал, что уже получил твое согласие, разве нет?       – Да, но... я, видимо, не понял, что сказал и был сам не свой.       – Ну нет, поздно отступать, я слишком сильно хочу тебя. Не волнуйся, я буду нежным.       – Нежным, ха-ха, я ведь не принцесса, – Райнер даже развеселился от таких слов, – просто ну не может твой ог-громный ч-член, войти... в меня, это невозможно.       Огромный член, войти в меня, такие фразы из уст желанного мужчины ласкали слух и тешили воображение, владеть собой становилось все сложнее; поводив влажными пальцами между ягодиц еще немного, он протолкнул один внутрь. С этим движением с губ его возлюбленного сорвался несдержанный стон, вызванный, скорее, удивлением, нежели чем-то другим.       – Прошу тебя, тише, Зик услышит, – взмолился Бертольд.       Он начал водить пальцем внутри, расширяя своего партнера и готовя его тело принять нечто гораздо большее. Убедившись, что один палец не вызывает серьезного дискомфорта и беспрепятственно скользит туда-обратно, он добавил второй. Повторяя ритмичные движения, другой рукой он нащупал упирающийся в подушку член Райнера и начал ласкать его в таком же темпе.       – Думай только обо мне, слушай мой голос, расслабься.       Он склонился над тихо постанывающим Райнером и стал покрывать его спокойными, заботливыми поцелуями, не спеша опускаясь от затылка к раскрытым бедрам. Вдруг по спине Брауна будто прошел ток и с резким выдохом он выгнулся в пояснице.       – Н-н-х, Берт, а-а... Еще...       – О, я задел какую-то точку, вот так? – и он повторил последнее движение пальцами.       Райнер снова вздрогнул и глубже вжал лицо в подушку, бессознательно вскинув бедра, точно приглашая.       – Вот здесь, да... Так хорошо.       – Когда я массирую это место, мне легче в тебя проникать; похоже, это поможет тебе как следует расслабиться. Я попробую добавить еще один палец.       – Черт возьми, мне начинает нравиться, Берт... Не останавливайся.       – Как прикажешь, – прошептал Бертольд у самого его уха.       Он продолжал ласкать Райнера спереди и сзади; собственный же член был оставлен без внимания, отчего начал болезненно ныть, норовя разорваться от переизбытка прилившей в ткани крови.       – Я больше не могу, – выдавил он насилу, – я вхожу.       – Умоляю, не разорви меня, – всхлипнул Райнер, почувствовав у самого входа горячую головку массивного мужского органа.       – Н-н, потерпи немного и, пожалуйста, расслабься.       Через мгновение Райнер ощутил толчок и брызги искр из глаз. Острая боль прошлась от места вторжения по всему позвоночнику, разлилась по венам и ударила в голову. Чтобы не закричать, он вцепился зубами в подушку и глухо, протяжно застонал. Войдя в его тело, Бертольд на некоторое время остался в таком положении, успокаивающе поглаживая спину и целуя гиперчувствительную от болевого шока кожу на плечах и шее, давая время привыкнуть к ощущениям.       – Могу я начать двигаться?       – Да, попробуй...       И он медленно отвел бедра назад, не давая члену полностью покинуть горячее трепещущее тело. Снова толчок – глухой стон – пауза – назад – и снова.       Несмотря на разрывающую боль, Райнеру было приятно: приятно ощущать тепло такого близкого Бертольда так глубоко внутри; приятно, когда его член нет-нет да задевал ту самую точку; приятен его голос, в беспамятстве что-то шепчущий ему на ухо; приятны его исполненные нежности поцелуи.       Ему было наплевать на завтра, наплевать на все последующие завтра, будут они или нет, и на Зика, который наверняка услышал, как они кончили, не сумев обуздать свой голос на пике наслаждения, тоже наплевать. Лишь бы убежать вдвоем туда, где нет проклятых стен.