Pointless, foolish, useless

      «Бессмысленно, глупо, бесполезно? Безусловно, да. Но разве не в этом вся прелесть? Смотреть прямо в глаза человеку, с которым вы проведёте бок о бок ещё долгую жизнь в академии; человеку, который учит вас лично, выделяя из толпы разномастных учеников и давая почувствовать себя особенным… Бессмысленно. Глупо. Бесполезно. Потому что сколь особенным бы ты ни был, — выше головы прыгнуть не получится».       Так думает Шинсо, проворачивая подобные слова по утрам перед зеркалом. Он думает и смеётся, глядя в собственные заспанные глаза. И добавляет тихим шёпотом в пустоту:       — А если этот человек — ваш учитель, выделяющий вас из «толпы разномастных школьников», — стонет в голос, когда вы ему отсасываете, а потом трахает в тренировочном зале прямо на матах?       Ответа не следует. Всё-таки, в ванной он один. Да и если бы и был кто — что этот кто-то смог бы сказать? Ситуация и без того запутанная и запущенная, в такие не стоит пускать случайных навязчивых зрителей, а то они натворят там дел и сбегут, умывая руки. А расхлёбывать всё участникам «проблемы», у которых и без того души наизнанку вывернуты.       Хотя Шинсо на двести процентов уверен, что «вывернута душа» только у него. Вывернута, разворочена, как после взрыва атомной бомбы. Айзаве наверняка проще. Однако что может знать о нём «Глупый ребёнок»? Ничего. Ему даже попытаться узнать не дают: всё, что ему дозволено — прийти, потренироваться, потрахаться и уйти. Они и не говорили толком ни о чём, кроме тренировок. И не знают друг друга совершенно. А Шинсо от этого практически физически больно, — он хочет знать, он хочет слышать, слушать, понимать. А ему «глупый ребёнок, иди сюда, успокойся». И ничего более.       — Мы трахаемся, да? Пока это нужно мне, да? — Шинсо дотрагивается пальцами до своего же отражения. В мире есть только два человека, неподвластных его причуде (если не учитывать глухонемых). И эти люди вместе вовлечены в эту отвратительную и бессмысленную драму.       Как бы Шинсо хотелось написать список дел и чувств, которые ему в этой жизни нужны и полезны, а потом на самом себе свою причуду использовать. Или на Айзаве, приказав ему свалить из его — Шинсо — жизни. Навсегда. Не маячить перед глазами, не тормошить волосы в отцовском жесте, не целовать плечи, вдалбливая в стену. И никогда не возвращаться.       — А мне оно вообще нужно? — он отгибает ворот рубашки. Рубашки Айзавы. Которую ему удалось «незаметно» украсть. И в которой он спит теперь каждую ночь.       Шинсо смотрит на темнеющие фиолетовые синяки и засосы, на след от укуса на плече. Касается их кончиками пальцев, внутренне дрожа от накатывающих в сознании воспоминаний. Даже если вспоминается всего лишь вчерашний вечер. И откуда в Айзаве столько энергии? Непонятно. Но приятно, чего уж скрывать.       Хотя, впрочем, плевать. Шинсо улыбается и спешит на занятия. Если повезёт, сегодня они пересекутся в коридоре. И, может, Айзава даже улыбнётся, заметив пластыри на шее Шинсо. Может быть. Всё может быть. Глупо надеяться, что одно событие вероятнее другого, когда речь идёт о предмете вашей фанатичности и зависимости, о котором вы ничего не знаете, кроме того, что у него бритый лобок, большой член и чрезмерный похуизм.

***

      Не встретились. Ни в тот день, ни в пять последующих, ни в ближайший месяц. Айзава ходил в академию, безусловно, но всеми силами избегал Шинсо. Полностью. Читал сообщения и не отвечал, а стоило заикнуться о встрече, пусть даже и ради тренировки, как… добавил в чёрный список. Конечно, никто не обязан давать ученику из параллели дополнительные уроки каждый день, по началу и у них было раз в неделю или две. Но всё же… они ведь больше, чем учитель с учеником, верно?       «Как же здорово!» — думает Шинсо, кусая губы и сохраняя привычно-отстранённое выражение лица. Значит, это конец? На пустом месте? Ни с того, ни с сего? Ничего больше не будет?       Значит, всё, что длилось два месяца, можно так просто оборвать? Хотя… да какая, впрочем, разница? Бывает, случается, а Шинсо, наверное, будет лучше без этих глупых отношений. Глупых, бессмысленных, бесполезных, прямо как он сам.       Что ему от учителя, кроме знаний? Умений?       Ах да, ещё раньше бонусом давалась ебля. Забота, доброта, сигарета на двоих после секса и это прекрасное чувство брошенности. Шинсо чувствует себя домашним животным, которое выкинули из тёплого дома и забыли. Видимо, наигрался. Сколько у него таких «особенных, похожих по причуде» было, будет и есть сейчас? Да, Айзава не похож на сердцееда, но такие люди обычно и опаснее в несколько раз.       Шинсо ничего практически о нём не знал, не знает, да и… господи, сколько ещё времени он будет насиловать свои мозги на эту глупую тему? Это совершенно бессмысленно.       Самым смешным оказывается то, что спустя ещё немного времени Айзава снова появляется. Только относится к Шинсо как к простому ученику, даже не трепля по волосам в отцовском жесте и не давая полезных советов на тренировке более обычного. А раньше всё это было. Смешно. Стоит Шинсо даже просто встать рядом, как Айзава почти сразу же стремится исчезнуть, уйти от возможного разговора. Он знает, что случись что-то действительно важное или срочное, Шинсо пошёл бы к своему классному руководителю. И не важно, что Шинсо подходит, просто чтобы побыть рядом, а не для того, чтобы о чём-то поговорить. Шинсо не настолько дурак, чтобы не понимать, что сейчас не время и не место.       Да и всё, чем он отличался от прочих учеников — причуда, потенциал и задница, которая, вроде как, нравилась Айзаве. Ничего больше.       — Я не собираюсь от вас ничего требовать, не переживайте, — шепчет Шинсо, устав от всей этой бессмысленной игры в догонялки. Его глупые чувства всё портят — значит, надо дать понять, что их нет. Тренировки и подготовку к переводу в новый класс никто не отменял, а кто может помочь с этим лучше уже привычного (и любимого) наставника? Ведь если чувств не станет, всё же может вернуться? Хотя бы на один раз.       — Я говорил тебе обращаться ко мне на «ты», когда мы наедине, — не поднимая головы и занавешивая глаза челкой Айзава продолжил аккуратно складывать какие-то бумаги. Он сейчас по-особенному красив: волосы собраны в небрежный хвост, щеки чисты от щетины — то ли по причине начала недели, то ли повод какой появился. Шинсо не знает. Он скользит спокойным и пустым взглядом по лицу человека напротив и ничего, ровным счётом ничего не понимает.       — Мы в классе, — хрипло выдыхает он наконец, а затем глубоко вздыхает, надеясь успокоить бешено бьющееся сердце.       — Мы одни.       Говорит. Нет. Отрезает. Сухо, четко и беспощадно. Ему плевать или нет? На разговор, который всё-таки пришлось провести. На всё, что сейчас происходит?       Шинсо внутренне смеётся: а что если провернуть самую отвратительную глупость, на которую он только способен?       — Шота, — зовёт он, кусая губы и дрожа от страха и нетерпения. Ему уже нечего терять.       — Хитоши? — вторит ему хриплый и спокойный голос, который сейчас звучит до одури непривычно.       И Шинсо пытается активировать причуду. И активирует её, не до конца разбираясь в собственных ощущениях. Ему одновременно смешно, больно и грустно, но что уж поделать.       — Скажи… — он осекается и внутренне себя одёргивает. — Скажи, что любишь меня.       Слова произносятся самим Шинсо непроизвольно. Ему слишком хотелось услышать эту фразу ещё хотя бы один раз.       — Я люблю тебя, — с ноткой ехидства выдает учитель, безо всяких приказов поднимая глаза на Шинсо и вцепляясь в него краснеющими глазами. — Ты это хотел услышать?       — Да.       Шинсо растерян? О, нет, он совершенно собран и спокоен. Единственное, чего он не понимает, — что творится в голове у его собеседника. Почему он сказал эту фразу так легко и просто, будто она совершенно ничего не значила?       — А оно тебе надо? — Айзава выгибает бровь дугой и не отводит взгляда. — Вот, ты услышал. Тебе стало легче? Лучше? Спокойнее?       «Нет, не стало!» — хочется закричать Шинсо, пусть он и не любит повышать голос.       — Не важно, — голос не дрожит, в отличие от рук.       — Если ты ждёшь оправданий и сопливости — ты не по адресу. За этим к одноклассницам лезь, — Айзава прикрывает глаза и немного наклоняет голову на бок. — Да и вообще, к чему всё это? Глупый ребенок-       Договорить ему не дают.       — Твоими стараниями я уже не совсем ребенок, — хмыкает Шинсо, прекрасно понимая, какую глупость морозит.       — Член в заднице не делает тебя взрослым, — Шота щурится и улыбается, явно что-то вспоминая. — Ты не отстанешь, так? Не отстанешь же…       — Да послушай ты…       — Замолчи уже, я понял тебя.       Айзава думает с закрытыми глазами, затем встаёт, запуская жилистые пальцы в собственные волосы и путая их, распуская.       — Ребёнок, у меня для тебя нет никаких гарантий, — он устало выдыхает и поднимает лицо Хитоши за подбородок. У того дрожат губы и колени… У Шоты ноет в груди и в лёгких.       — Как и у меня?.. — он не тянется вперёд, но и не пятится назад. Ждёт. Ждёт, пока ему хотя бы понять дадут, что в итоге будет.       Он готов к любому исходу событий. Врёт. Не к любому. Если Айзава всё же попытается его отшить, он сделает всё, чтобы оставаться рядом как можно дольше.       — Ты ребёнок, какие ты можешь дать гарантии? Пообещать, как это свойственно подросткам, любить меня вечность? — Айзава практически ядом плюётся и всеми силами давит морально.       — Я не буду этого делать.       Шинсо убирает руку учителя со своего лица и сам тянется к нему, прижимаясь своими недавно облизанными и влажными губами к чужим привычно сухим. Сколько раз он целовал его? Сколько раз его самого целовали? Множество. Ну, а как ещё могло быть в спонтанных отношениях, зародившихся после взаимной дрочки во время особо успешной тренировки.       Сухой и безответный поцелуй заканчивается.       — Потом не жалей.       Вместо ответа Хитоши, уже устав от болтовни, притискивает учителя к парте, снова целуя.       Но на этот раз получая ответ.