длинные рукава, острые иглы

— Ну, доволен? Звучит даже не так грубо и резко, как он ожидал. Пьеро, конечно, не отвечает. Простреливает лицо Арлекина тоскливым и туманным взглядом и пытается аккуратно протиснуться в дверной проём, уже наполовину занятый. Не выходит. Вход слишком узок, и он таки касается Арлекина, мазнув по нему плечом. От этого Пьеро, кажется, сжимается ещё сильнее и наконец проскальзывает в гримерку. Арлекин снисходителен — чуть отступает в сторону, поднимает руки, натянуто улыбается углом рта.  А Пьеро слишком устал и вымотался, чтобы придавать значение таким вещам. С него и так хватает. Странно, что он до сих пор не разучился говорить. — И чего ты этим добился? Арлекин все ещё стоит в дверях, нервно водит глазами по тёмной комнатке, пытаясь зацепить взгляд за что угодно, лишь бы не смотреть на болезненно согнувшегося уже на диване Пьеро. Движения его скованны, по спине и бокам прилетело больше всего. Пьеро больно. Арлекину хочется отмотать время назад. В какой уже раз за неделю. Ответ шелестит по обыкновению лаконично и бесцветно. — Ничего. Да, именно тот ответ. Тот, который его устроит, позволит кивнуть, мол, «ну ладно». Арлекин громко и с досадой хмыкает. Его мечущийся взгляд несколько рассеянно замирает и слишком резко с размытых контуров и мутного расслабляющего полумрака гримёрки напарывается на чернильную пустоту прямо перед собой. Чересчур яркую и слишком пронзительно-глубокую. Она плещется в чайных чашках зрачков, мерно заливая и всю радужку, грозясь в одну чёртову секунду брызнуть из глаз и залить вязкой черной тушью весь пол. Арлекин смотрит прямо в эти глаза. Липкое чувство сдавливает внутренности своей когтистой лапой. Арлекин ненавидит глаза сидящего напротив. Когда в них нет слёз и деланного театрального трагизма, не остается ничего, кроме пугающей глубины и застывшей черноты, в которой, кажется, оживают сотни чернильных бесов. — Ха, так зачем, если ничего?! Это же грёбаные бесполезные жертвы с твоей стороны. Пьеро прикрывает глаза — Арлекин не понимает. Он никогда ничего не способен почувствовать в полной мере. Иногда людям просто не оставляют выбора, и тогда они на время становятся сволочами — пользуются чужой слабостью в своих целях. Пьеро не хочется об этом говорить. Он отворачивает голову, стаскивает с головы шутовской колпак и, выудив из рядом стоящего комода нитки и иглу, собирается что-то на нём зашивать. Арлекину кажется, что с колпаком всё в порядке, Арлекин думает, что при таком освещении невозможно работать, и Пьеро только безбожно испортит ткань, но длинные пальцы уже ловко затягивают узел на конце нити. Пьеро, конечно, не отвечает. Но: — Эй, так объясни же! И Пьеро мельком смотрит на него, закусывает губу, выговаривает наконец своим тонким и до чертиков, как утверждает Арлекин, манерным голосом: — Просто так было правильно и честно. Всё равно это не так уж и важно, даже если Карабас узнает об этом. — И ещё на тон тише. Почти самому себе под нос. — Просто... если не я, то кто им помог бы? Арлекин хмурится. Он даже не пытается высказать несогласие. Наверное, он тоже когда-то кого-то спасёт. По сути лезть к Пьеро с расспросами — даже не его дело ни разу. Да, Мальвина сбежала, прихватив с собой своего верного псину, да, благодарить за их удачный побег нужно исключительно Пьеро, который все это устроил. И да, другие безмозглые и запуганные куклы, оттого и ставшие такими бесхребетными и несчастными, сдадут бедного Пьеро своему хозяину, стоит тому будет лишь помахать своей плетью у них перед носом. И Арлекину, вроде как, плевать. Его это не касается. Но, чёрт. Он слишком твёрдо хочет доказать Пьеро, что фарфоровая девочка его безбожно использует. И доказать себе, что Пьеро между тем никогда не поменяет своих радужных убеждений на её счёт, расскажи он о Мальвине хоть какую дрянь. — Конечно, он узнает об этом, — отрезает Арлекин, пожимая плечами и решая наконец зайти в комнату. — Но что насчёт тебя? Кто поможет тебе, если будет нужно? Диванные пружинки противно скрипят от малейшего нажатия, поэтому легчайшее тело Арлекина опускается на них неуместно громко. Пьеро, кажется, не может не вздрогнуть. — Я не знаю. Но какая разница? Полагаю, меня уже вряд ли что-то спасёт. Вздыхают они одновременно: Арлекин от раздражения и усталости, Пьеро — картинно и печально. Арлекин ненавидит его именно за это: он всё всегда утрирует. Такие уж они разные, что сказать. Но иногда Арлекину начинает казаться, что это он недостаточно осознает важность некоторых ситуаций и воспринимает мир немного... не так. Под углом, противоположным мировоззрению Пьеро, а соответственно — искаженно и неправильно. Чёртово сожаление. — Эй, не кисни только! Если ты не знал, то я таким образом намекал на себя, ибо моя скромная персона всегда готова прикрыть твою задницу. Пьеро не менее грустно хмыкает и отворачивается ещё больше. Иголка в его руках как бы случайно терзает пальцы. Арлекин по привычке держит уголки губ приподнятыми, но оба прекрасно понимают, что эти глупые разговоры — просто так и ни к чему не ведут. Что они могут? Кто они такие? Кисти рук, высунутые из безвольно висящих по бокам бесконечных рукавов, у Пьеро мертво лежат коленях, игла вместе с нитью застыла в них. Арлекин облизывает губы, не отрывая от них глаз, смотрит внимательно. Руки у Пьеро расслаблены, но что-то напрягается у него глубже — в рёбрах. Арлекин не может этого знать, он смотрит только на тонкие белые руки. Он говорит: — А знаешь, я искренне не понимаю, на кой чёрт тебе такие длиннющие рукава. — Я и сам не знаю. Путаюсь в них слишком часто. И с радостью избавился бы от всего костюма до последней нитки. Но с каких пор тебя стало это интересовать? Арлекин жмёт губы, вроде как зачем-то порывается встать, но только сцепляет пальцы в замок. Сидит и смотрит. — Не знаю. Так, интересно. Я не замечал этого раньше. — Вот как, — звучит в ответ, и Арлекин готов поклясться, что подобие легкой улыбки скользит по почти бесцветным губам Пьеро. Он до ужаса красивый, этот Пьеро. И так же ужасно он ненавидит себя. Игла неловко и случайно вонзается в палец. Алая капля выступает стремительно и ярким пятнышком светится на матовой коже. Оба завороженно наблюдают, как она неторопливо сползает вниз. — Было бы лучше, если бы ты сейчас не делал вот это, — задумчиво говорит Арлекин. Он протягивает руку и касается красной точки на пальце Пьеро, который не спешит отдёргивать руку. Арлекину кажется, что если он не убедится в неподдельности чужой крови, то не поверит, что у Пьеро она вообще есть. Кожа у того ледяная, — хватает одного прикосновения, чтобы это понять, но Арлекин не уверен, что такая она у Пьеро одного. — Бездействие слишком разрушающе. Даже в таких мелочах. — Как знаешь. Но я где-то слышал, что оно лучше действия, — отвечает Арлекин. И шлёт все к чёрту, делает попытку встать, но Пьеро внезапно удивляет его. Удивление — слово такое тривиальное и безэмоциональное сейчас, но равнодушие у Арлекина не бесконечное, а это уже о многом говорит. Пьеро удерживает рукой за шею и тащит назад. Тащит к себе. Арлекин так неловко опускается обратно и ни черта не понимает. Сбито выдыхает. А Пьеро смотрит и не отводит взгляд. — Эй! А Пьеро ужасно печально тянет уголки губ вверх, говорит: — Ты прав, думаю. Я в какой уже раз говорю, что это "действие" — последнее. Я постоянно пытаюсь сделать что-то, но с размаху налетаю на глухую стену безразличия. Он отводит глаза, ждет секунду, поворачивает голову обратно на растерянного в немом ожидании Арлекина и смотрит все с той же неподдельной горечью, но... смелее. — Как же ты прав... Последний раз. Чёртово сожаление. Колпак, нитки, иголка — все это ненужным хламом сползает с его колен. А Арлекин не отвечает. Не успевает просто. Легкое прикосновение бледных губ к его рту слишком стремительно переворачивает его, Арлекина, мирок. В одно касание занавес в его голове падает, и визгливый голос конферансье кричит что-то о том, что представление отменяется. Спектакль идёт не по плану. Пьеро отстраняется так же быстро, почти скрывает всё лицо за волосами. Арлекин оглушён и потерян впервые за долгое время, он хочет сказать что-то, он хочет высказать много всего глупого и бессвязного; того, из чего состоят все его сценарии. Но говорит только: — А тебе и впрямь пора перестать пытаться добиваться кого-то бесконечным числом попыток. Есть же, в конце-концов, тот, кто сделает это для тебя самого! — И одновременно с этим его тонкие пальцы затягивают в узел до ужаса длинные рукава Пьеро, отводят с лица мягкие и прохладные волосы и тянут на себя уже за новым поцелуем.