...she let the rose fade... D2

Роза расцветет, а ты и не узнаешь Что жил одним лишь днём — единственного ждал Лепесточек отпадет, а знать не пожелаешь С какою болью сердце весь мир он отражал.

Свет падает на расстеленную кровать в просторной комнате, выполненной в темных оттенках. Темный платяной шкаф, такой же письменный стол, на котором нет ни единого предмета; одинокий стул из такого же темного дерева и маленький пуфик в углу. Здесь нет ничего лишнего, да и в принципе ничего нет. Он всегда любил чистоту — на одиноких полках нет ни единой пылинки, на ковер не смеет упасть ни одна крошка, а все полы почти воском натерты, чтобы было так как он любил. Только кровать в беспорядке, потому что в это время он еще спит, не нужно его будить, или настроение весь день будет плохое. Будет хмуриться, на ровном лбу появится складочка, а черные брови потихоньку ближе друг к другу сдвигаться начнут. А если настроение плохое у него — груз на сердце другого ложится, голова ниже опускается. Он словно лучик, который светит днем и ночью — личная маленькая лампочка со слегка пухлыми щечками и красными губами, похожими на лепестки алой розы. Волосы цвета густой карамели и глаза дна глубине которых нет — личное счастье, личный уют. Именно с ним хотелось жить в маленьком деревянном домике в дали от цивилизации и чужих взглядов, языков, сидеть у теплого камина закутавшись в плед и наслаждаться моментом, что подарила жизнь. Но жизнь сложная штука, она жестока, она не заступилась за него, она позволила розе увянуть. Вонхо стоит на балконе, пытаясь разрушившуюся силу воедино собрать, с пола соскрести кусочки, что размозжило по холодному бетону. Карие глаза пустые совершенно — радость успела сгореть под напором боли, а боль притупилась оставляя место тупому отрицанию и смирению. Надо смириться, но даже желания нет. " — Я думаю для каждого в этом мире есть предназначение и отведенное время, — легкий ветерок развивал мягкие пряди, открывая вид на ровный лоб, с еле заметной родинкой над правой бровью. — и если человек ушел раньше положенного биологией законам, значит, так надо. — А как же те кто сами уходят из жизни? Те кто сами вершат над собой суд? — широкая ладонь ложится на тонкую талию, а брюнет чуть ближе придвигается. Кихен улыбается ласково и на воду смотрит, которая идет легкой рябью из-за гуляющего ветра. Ладонь на талии чувствует, а на месте соприкосновения тепло приятное, которое в грудной клетке отклик находит. — Я знал что ты спросишь.Человек не может сам над собой суд вершить — это не в его силах. Если он смог уйти из жизни - как люди говорят собственными руками - значит, так было нужно, значит, он прошел свой путь и жизнь его отпустила. Этот человек уже выполнил свое предназначение в этом мире, он может идти, — Вохно задумывается, обнимая младшего, притягивая ближе к себе и носом в темные прядки зарывается. Запах персиков вперемешку с кофе вдыхает, глаза слегка прикрывая. Кроме их двоих там больше никого нет, они одни в этом мире, в этой реальности. Это их мгновение, которое каждый из них хочет продлить, но не в силах это сделать. Настоящее по голове бьет тяжелым молотком, отрезвляя в первую очередь Вохно, который рядом с Кихеном пьянеть начинает от смеси запахов и ощущений. Персики — шампунь, кофе - потому что пьет только его, что и подводит. " " - Останься, — слезы текут ручьем по щекам, пропадая в серебристых волосах, а ладони крепче хрупкий стан сжимают, к себе прижимая. Маленькие ладошки, пальчиками тонкими за свитер на широкой груди комкают, а лицо в мягкой ткани прячется. Она намокла уже, от слез кристальных, но это не имеет значения. — Я не могу, ты же знаешь. " Он не остался. Он ушел. В тот момент жизнь остановилась и часы встали, а реальность другого в серый, почти черный цвет окрасилась. В ней белые пятна как темные дыры зияли, позволяя боли крупными толчками в чужую душу затекать. Она скапливается теперь там, и не уходит, сколько бы усилий не было приложено. Тогда и небо в серый цвет окрасилось, поливая землю дождем кристальным — Вонхо уверен, это наверху по нему плакали, скорбели. Он тоже плакал вместе с ними, но только ему больнее в разы было. Легкие в тот момент будто сдавили, перевязали тугой проволокой. Он лежал подле него, хрипя от невозможности вздохнуть и пальчики тонкие сжимал, которые в ответ сжать не смогут уже никогда. Больше не поднимутся веки, а на него карие омуты больше никогда не взглянут, губы бледные уже алыми как лепестки роз не станут, не улыбнуться тепло и нежно. Не окольцуют руки тонкие торс, ближе прижимаясь. Он выполнил свое предназначение, она его отпустила. Голос сорван, капилляры на глазах лопнули, а щеки опухли от постоянной влаги. Костяшки на ладонях сбиты в кровь, одежда порвана, губы искусаны. Воонхо помнит первое время без него. До сих пор помнит. " — Оно еле бьется, — шепчет брюнет, лбом в грудную клетку младшего упираясь. Пальчики в густые пряди зарываются, массируя, а губы в тонкую полоску сжимаются, потому что больно, потому что стоять тяжело, но больше тяжело видеть состояние другого. — Все будет хорошо, ты справишься, — легкое касание макушки — невесомое почти, но слишком значимое. Все замки рушатся, рассыпаются в прах, а после эту пыль ветер разносит, не давая возможности все заново собрать, как бы насмехаясь. — Без тебя не справлюсь, — губы еле шевелятся, сердце на куски рвется, а ладони сильнее сжимаются. — Ты сильный. " Вонхо поднимается с холодного бетона и проходит внутрь, дверь на балкон за собой притворяя. Кихен не любит, когда по комнате гулял сквозняк. Время показывает двенадцать, а брюнет к кровати двигается, подцепляя пуховое одеяло. Застилает ее и присаживается на краешек. В комнате ни единой пылинки, ни единой крошки, только потому, что Кихен так не любит. Он чистюля до мозга костей, и скоро он улыбнется и по голове потреплет за то, что пока его не было Вонхо все в порядке держал. Снова ра руку возьмет, снова прижмется, снова поцелует сладко, осталось только чуть чуть подождать. — Два года прошло, Кихен не придет, не вернется, он мертв, — Шону заходит в комнату, дверь придерживая, и смотрит на брюнета, что на кровати сидит в пол смотрит, голову склонив. — Я знаю, но жизнь не могла быть настолько жестока, он вернется, — Вонхо головой мотает, не желая никого слушать и на фотографию глаза поднимает. На ту, что одиноко возле стола стоит, на полу. На ту, с которой смотрят два теплых глаза, которые уже никогда не взглянут на него живым взглядом, но Вонхо верит. Жизнь не может быть настолько жестока, но вот судьба да.