В этот час ты призналась, что нет любви...

      Густой запах распаренных дубовых веников плыл в воздухе, забивал лёгкие. Прогретые брёвна, потемневшие от времени, тусклый свет, льющийся из крохотного окошка — баня ждала, обещая отдых. Только сегодня ей точно больше никто не воспользуется. И в ближайшие годы тоже.       — Ненавижу! — Маруся смотрела зверем, прижавшись к стене, мечтая слиться с ней, стать её частью, только бы не чувствовать, не видеть, не понимать. — Ненавижу тебя, слышишь?       — Слышу. — Митя стоял напротив, сложив руки на груди, даже здесь отгораживаясь от неё и её обвинений. Форма, майорские погоны — сегодня он отличался от того бесшабашного человека из прошлого, который появился вчера на пороге. И прошлого больше не было. Перечеркнулось чёрным воронком, который заменили на щегольский Паккард, чтобы никто не догадался. Только суть не поменялась — комдив Котов уже сидел на Лубянке, группа проводила обыск, ища доказательства его измены. А она, Маруся, его жена, пыталась собрать рассыпающийся мир, найти точку опоры, чтобы не сойти с ума.       — Ты всё подстроил, да? — Она дышала тяжело, надсадно, чувствовала, что начинает выдыхаться. Что злость проходит, оставляя горький привкус правды. — Ты хотел отомстить ему? Скажи, Мить, ты ведь это специально сделал?       — Даже моего могущества не хватило бы, чтобы свалить Котова, — устало ответил он. — И ты это знаешь. И понимаешь.       Маруся молчала. Зажмурилась крепко, до красных вспышек, словно надеялась, что всё исчезнет — стоит открыть глаза. Но ничего не изменилось. Только жизнь встала с ног на голову, но к этому надо привыкнуть.       — Послушай меня, — начал Митя разговор, ради которого снова появился здесь. Снова вошёл в этот дом, ловя удивлённые, испуганные, а после слишком понимающие взгляды. Они все поняли. Кроме неё. — Котова больше нет. Очень скоро не станет. Ты понимаешь?       Маруся кивнула, по-прежнему не открывая глаз. Только пальцы царапнули по брёвнам за спиной.       — Вы с Надей станете женой и дочерью врага народа. Это ты понимаешь?       Тонкий всхлип, и страх липко пополз по спине, ледяной, первобытный. Не за себя — за дочку.       — Я постараюсь вам помочь, — выдохнул Митя, подаваясь вперёд, беря её за плечи. Маруся взвизгнула, распахнула глаза, сбросила его руки.       — Не смей меня трогать! Никогда не смей, слышишь?       — Когда-то тебе нравились мои прикосновения, — в чёрных глазах скользнуло сожаление.       — У тебя хватает наглости напоминать мне об этом сейчас? — прошипела Маруся.       — Да за что ты на меня-то злишься, я понять не могу! — взорвался Митя, запуская руки в волосы. — За что, Марусь? Я приказ исполнял, понимаешь? Приказ!       — Не понимаю, — она покачала головой. — Ты мог предупредить. Ещё вчера. Хотя бы мне сказать…       — И что?! Что бы изменилось? Я ему день подарил, слышишь? Целый день с семьёй! Я мог сразу забрать, без разговоров. Без объяснений. А вместо этого пошёл на должностное преступление, между прочим!       Теперь он дышал громко, надсадно, а Маруся притихла, только слёзы безостановочно текли по щекам, капали на грудь, затекали под платье.       — И он знал? — жалко всхлипнула она, прикусив губу.       — Знал, — вздохнул Митя. И вдруг притянул к себе, крепко прижал, боясь, что начнёт вырываться. Но Маруся только всхлипнула снова и заплакала тихо, отчаянно. Вцепилась в кожаные лацканы его куртки и беззвучно затряслась.       — Тебе сейчас не о нём надо думать, — прошептал Митя. — О себе и дочке думай. А Котова забудь.       Маруся замотала головой, и он снова сжал крепче, не давая отодвинуться. Погладил осторожно, проводя по косточкам позвоночника. Она была такой хрупкой. Уязвимой. Такой, как он её помнил. Его Маруся.       — Послушай, — он снова заговорил. — Ничего не бойся. Слышишь? Не бойся ничего, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вас вытащить.       Она хотела ему верить. Хотела, но не могла. Он стал чужим. Совсем чужим, не тем Митей, которого любила когда-то бешено, до помешательства. Не тем, с которым ночи казались бесконечными, но пролетали за одну секунду. Не тем, чьё исчезновение толкнуло к лезвию, оставившему шрамы на руке. Он стал чужим в своей форме, в страшном слове «НКВД», в стальном блеске в непроницаемых чёрных глазах.       — Товарищ майор! — крикнули во дворе, и он с сожалением отнял её от себя, коснулся лба своим лбом, прошептал жарко:       — Ничего не бойся.       И вышел. Хлопнула дверь, легла полоска света, выхватывая пылинки, кружащиеся в воздухе. Маруся обхватила себя руками, отчаянно прикусила губу. Мир рушился.                     За ними приехали через три дня. На этот раз не Митя, и не Паккард — настоящий воронок. Прямо перед воротами дачи. Мохова причитала, прижав ладони ко рту. Мама смотрела огромными испуганными глазами. Потом встрепенулась, заставили Мохову собирать вещи.       — Много не брать. — Усатый капитан смотрел с нескрываемым презрением. Мещанство — всё это. И ажурные салфеточки, и фарфор расписной, и вообще весь этот дом, слишком большой для одной семьи.       — Куда их повезут? — спросил Всеволод Константинович, игнорируя боль, разливавшуюся в груди.       — Куда надо. — Офицер даже головы не повернул, наблюдая, как Маруся надевает на Надю кофточку, застёгивая пуговки деревянными пальцами.       Потом была дорога. И дочкины вопросы, непрерывные, раздражающие. Маруся молчала. Просто обнимала её, прижимала крепко, словно это могло помочь. Защитить. Спасти.       Потом был допрос. Какая-то ерунда, бред, что-то о шпионах. О том, что готовилось покушение на товарища Сталина. О том, что она знала и не рассказала… Много чего, пугающего, страшного, смешного в своей бредовости. Она подписала. Всё подписала, даже не пытаясь сопротивляться. Только бы Наденьку не трогали. Но её уже забрали. Когда Маруся вышла из кабинета, коридор был пуст.       — Где моя дочь? — встрепенулась она, оборачиваясь к конвоиру. Но тот смотрел сквозь неё. — Где моя дочь?! — вскрикнула она и тут же дёрнулась от крепкой оплеухи.       — Пшла! — рявкнул конвоир, крепко вцепляясь в плечо и толкая вперёд.       И жизнь кончилась. А то, что происходит сейчас — настоящая реальность, уродливая, пугающая. В камере таких, как она, было еще три десятка. Испуганные и храбрящиеся, молчаливые и болтающие без умолку, пытаясь скрыть страх. Кто-то тоненько подвывал на верхних нарах. Кто-то злобно огрызался, споря с соседкой. Они все здесь были врагами. Только чьими? Это им объяснить забыли.       — Ты по какой статье? — первым делом спросила Марусю изящная женщина с удивительными, светло-зелёными глазами.       — Я пока не знаю, — прошептала Маруся. — У меня… дочку… не знаю…       — Детей тут у всех забрали, — вздохнула женщина. — Анна.       — Мару… Мария.       — У меня мужа сначала забрали, потом сыновей. — Анна зло выдохнула. — Третий месяц жду пересылки.       — Куда? — испуганно выдохнула Маруся.       — В лагерь, куда же ещё. Ты как с Луны свалилась. Кто твой муж-то был?       — Котов.       Анна присвистнула. Посмотрела долгим взглядом, осматривая простое серое платье с тканевым ремешком и босоножки на крохотном каблучке.       — Его уже расстреляли? — Это было сказано сухим, равнодушным тоном, что совершенно не вязалось с жутким смыслом фразы. — Моего уже расстреляли. Он был академиком. Работал с Вавиловым. А когда того арестовали, мужа тоже забрали. Так когда твоего увезли?       — Три дня назад. — Маруся крепче прижала к груди узелок с вещами. — Я не знаю, что с ним. Ничего не знаю. И Надя где — тоже не знаю…       — Детей распределяют в детдома, — с верхней полки свесилась голова. — Моих увезли даже раньше, чем меня.       — Детям проще, — задумчиво произнесла Анна. — Они могут забыть.       Даже ночью здесь было громко. Кто-то шептался в углу, кто-то плакал. В коридоре раздавались тяжёлые шаги и металлический лязг открываемых дверей. Иногда кто-то кричал, громко, истерично. И тогда хотелось сжаться в комок, стать невидимой, раствориться в затхлом воздухе. Запахи — как отдельный вид пытки, которая не прекращалась ни на секунду. В небольшом помещении, с дыркой в полу в углу немытые женщины переставали походить на себя. Только глаза испуганно вспыхивали, когда открывалась дверь и либо кого-то уводили, либо наоборот — закидывали обратно.       Через неделю Маруся впервые попала в тюремную баню. Ледяные полы, желтая вода и жёсткая мочалка. Кусок хозяйственного мыла с резким кислым запахом. И ощущение, что ты всё равно остался грязным, потому что тюремную вонь не смыть никакой водой.       Анну уводили каждый вечер. И утром возвращали, притихшую, с потухшим взглядом. Никто ничего не говорил — все понимали, куда и зачем её забирают. А однажды утром она не вернулась.       — Или ноги отказалась в очередной раз раздвинуть, или пришла её очередь к стенке становиться, — равнодушно заметила рябая Светлана. — Все мы там будем.       «Все мы там будем», — снова и снова повторяла себе Маруся, чувствуя, как начинает сходить с ума. Как в этой грязи и страхе теряет себя настоящую. По вечерам, лежа без сна, она вспоминала дом, теперь казавшийся сказкой. Солнечные лучи, бьющие в окно. Белоснежные наволочки, кружево салфеток. Ворчание Моховой, в очередной раз накупившей себе лекарств. Неторопливый говорок Всеволода Константиновича и неспешную мелодию рояля. И Сережин раскатистый смех во дворе, где он катал Надюшку на качелях. Иногда вспоминался Митя. Не прошлое, нет. Его обещание помочь. Горячечный шепот. Сбивчивые слова. Крохотная надежда, гаснущая с каждым днём.       О том, что закончилось лето и пришла осень, они узнали по холоду, что стал сочиться из всех щелей, заставляя кутаться в тонкие одеяла. Свиданий и передачек им не разрешали. Не та статья — без права переписки. И летние платьица с босоножками не спасали от сырости. Маруся кашляла, заворачиваясь в платок, который сунула Мохова, когда собирала ей вещи. В другой жизни. Когда-то очень давно.       Прошло всего четыре месяца. Прошло целых четыре месяца. Недавно почти всех, кто с ней сидел, забрали — пришёл эшелон. Их увезли в лагерь, а камера наполнилась новыми арестантками. Снова враги, снова предательницы, снова политические. Маруся не знала, почему её оставили. На допросы к следователю её не водили. И вообще — словно забыли о ней. Ни слова с воли, ни одной весточки от родных, от Мити. Не узнать, что случилось с Надей. Жив ли ещё Серёжа.       Маруся быстро научилась думать только о них. Не о себе. Чтобы не сойти с ума, перебирала в памяти счастливые моменты. Пыталась вспомнить каждую деталь, каждую мелочь. Радовалась, когда удавалось. До слёз огорчалась, когда память молчала, не желая раскрывать себя. Поджав ноги в тонких колготках, она слушала новые истории, разные и такие одинаковые. Новые слёзы, новые страхи, новые надежды, что это недоразумение вот-вот разрешится и их выпустят. Потому что они не враги. Они любят товарища Сталина. Любят Родину.       На допросах бывало жестко — Маруся видела, какими возвращались некоторые женщины. Избитыми, окровавленными. Пустыми. И малодушно радовалась, что подписала всё без пыток. Потому что бояться боли — нормально.       Зима пришла раньше. Укутала подоконник белоснежным пухом, сухими горстями застучала по стеклу. В камеру принесли буржуйку. Назначили старшего — следить за теплом. И жизнь потянулась дальше. Руки давно стали похожи на старый пергамент. Волосы отросли, и от модной стрижки ничего не осталось. Молодые, старые — все женщины стали неуловимо похожи. С одинаковыми глазами.       — Котова, на выход! — раздалось рано утром, когда по кружкам только-только разлили чай. Маруся вздрогнула, плеснул кипяток на руки. Отставила кружку, посмотрела испуганно.       — Куда? — севшим голосом спросила, беспомощно огляделась — все отводили взгляд, опускали головы.       — С вещами на выход! — повторил надзиратель. — Быстро!       — Я… да… я сейчас, — засуетилась Маруся, спешно сматывая в узел непросохшее до конца платье, висевшее на спинке кровати. Прижала узелок к груди, запахнула плотнее платок у горла. Застучала каблучками босоножек по полу.       Не оглянулась. Не попрощалась. Сердце в горле быстро-быстро заколотилось, ни вздохнуть, ни выдохнуть. С каждым шагом страшнее. Жутко. От холода зубы застучали. Или не от холода, кто его разберёт. Ноги деревенели, отказывались двигаться. Коридор, поворот, новый коридор. Лязг дверей и звон ключей — они шли долго, спускались вниз и снова шли. Пока не остановились у двери, от которой явственно тянуло холодом. Она распахнулась, открывая взору двор-колодец. Ржавые стены с чёрными потёками. Выщербленные, в ямках.       — Нет. — Маруся замотала головой, остановившись. — Нет. Я не пойду.       — Иди, — пихнул надзиратель так, что она вылетела, взмахнув руками, и замерла, не выпуская узелок. Здесь было холодно. С серого неба медленно падал снег. Дверь захлопнулась, и стало тихо. Маруся беспомощно огляделась — двор небольшой, глухой — ни одного окна не выходит. Потекли минуты, в неизвестности превращаясь в часы. И когда снова открылась дверь, Маруся уже была готова ко всему. К тому, что увидит расстрельную команду. К тому, что её вернут обратно. К тому… К тому, что увидит Митю, она была не готова.