Пепельный ветер

— Ваше высочество... Как ваш советник, я позволю себе дать вам совет... Голосом господина Су можно обволакивать фарфоровые вазы, чтобы не побились в долгом пути. Цзинъянь поднимает голову и вопросительно смотрит. — Идите к себе и ложитесь спать. Вы устали. Как всегда, ничего не понять по бесстрастному лицу. Кожа бледная, тонкая, как рисовая бумага, на длинных пальцах — пятна туши, кто здесь еще больше устал? Когда господин Су спит — загадка, потому что ночи напролет он проводит за письменным столом — и Цзинъянь вместе с ним. — Вам пора, мой принц, — мягче возможного шепчет господин Су и на мгновение касается пальцами щеки. — Вы же спите на ходу. Цзинъянь зачарованно кивает и поднимается с пола, с трудом разгибая затекшие колени. Сколько часов они провели вот так?.. — Наступил час Быка, — угадывает его мысли Су Чжэ. — Вы еще успеете набраться сил перед завтрашним боем. — Может быть, вы хотели сказать, перед завтрашним днем? — силится пошутить принц Цзин, и господин Су кивает: — Может. И, как всегда, оказывается прав, новый день — новый бой, но сражаться привычнее, чем разбираться в хитросплетении паутины интриг, столь умело расставленной советником Су. Цзинъянь подхватывает свечу и спускается в подземный ход. Напоследок оглядывается украдкой, успевая поймать краем глаза момент, когда лицо господина Су смягчается, а в глазах мелькает странное выражение. Неуловимое, а оттого желанное — разоблачить его Цзинъян пытается не первый месяц, но безрезультатно. Тяжелая дверь захлопывается за ним, оставляя в одиночестве. *** Мотылек вьется над свечой, тянется к яркому свету. Опалит крылья — да так ему и надо. Пепел запретной любви останется на стенках подсвечника, и для новых мотыльков, привлеченных жаром огня, он покажется снегом. Просто снегом... *** У реки, как всегда, безветренно. Цзинъянь не помнит, чтобы здесь хоть когда-то поднимался ветер, так что если что и тревожит спокойную гладь реки, то это камень, брошенный легкой рукой. Камень стремительно взрывает воду, круги расходятся — один, два, три, четыре, пять... — Огого, почти семь, ты посмотри, Буйвол! — кричит сяо Шу, восторженно ударяя себя по коленям. — Ай да я. Сможешь так же? Спорим, не сможешь? — Ерунда, — привычно хмыкает Цзинъянь, опускаясь рядом с ним на траву. — Не хочу. — Спорить не хочешь? Или камни кидать? — Спорить не хочу, — покладисто соглашается Цзинъянь и ловит сяо Шу за руку, потянув на себя. — И кидать не хочу. Садись. Сяо Шу падает в траву, поджимает ноги и утыкается лбом в плечо Цзина, трется лбом — ну точно большой и радостный пес. Находит иногда на него настроение. — Тебя давно не было. Я почти что решил обидеться, но потом передумал. — Еще бы ты обижался, — улыбается Цзинъянь. — Радуйся и тому, что прихожу. — Я радуюсь, — серьезно говорит сяо Шу и заглядывает в глаза. — А вот ты какой-то безрадостный. Случилось что? — Да так, — Цзинъянь качает головой. Здесь его волосы снова плещутся по плечам, собранные высоко на затылке. От ощущения волос на шее совсем отвык, тянет руку убрать, перекинуть через плечо, но сяо Шу успевает раньше. Зарывается пальцами в длинные пряди, гладит, наматывает на ладонь и слегка дергает, заставляя склониться к себе. Губы у него пахнут полынью и совсем немного — рисовым вином. — Расскажи мне, Буйвол, как ты теперь живешь? — спрашивает сяо Шу, отстраняясь, словно ничего не произошло. Цзинъянь широко распахивает глаза и пытается сообразить, где это — «теперь»? И просыпается. *** Утро встречает его морозным солнцем, бьющим в глаза. Цзинъянь поднимается с похмельным стоном, закрывая глаза рукой — проспал, как есть проспал! Ночное бодрствование выматывает похлеще вина. Зовет слуг, но на вопрос «почему не разбудили», получает невнятное блеяние в ответ, и сил с ними разбираться совершенно нет. Только после ванны и утренних процедур он начинает как-то осознавать происходящее. Господин Су Чжэ сидит за чайным столиком в кабинете и улыбается довольно, как белый лис: — Доброе утро, ваше высочество. Простите мне мою дерзость? Это я попросил слуг не тревожить вас. Планы немного изменились, торопиться сегодня некуда, а вам в самом деле надо было отдохнуть. При виде господина Су в своем собственном доме у Цзинъяня на миг перехватывает дыхание. Что? Как? Увидят! Заметят! Видимо, все отражается на его лице, поскольку господин Су смеётся: — Не бойтесь, ваше высочество. О моем присутствии здесь знают лишь доверенные лица, а генерал Ле не допустит сюда никого без вашего ведома. Опять за него все решили... Цзинъяню кажется, что привыкнуть к выходкам господина Су не получится никогда. Он опускается на подушки на подобающем ему месте, и слуги торопливо несут столик и завтрак. — Итак? — спрашивает Цзин, давая понять, что хотел бы услышать о деле. И господин Су говорит с ним о деле, только о деле, и голос его звучит, как разливающаяся река. Белые пальцы, с которых с ночи до конца не оттерта тушь, ведут по бумаге, показывая, раскрывая, намечая сеть, раскинутую не сегодня и не вчера. — ...ждем удара в ближайшие дни, ваше высочество, но будем к нему готовы... Ваше высочество? Принц Цзин? Цзинъянь моргает, не понимая, отчего так застыл взглядом на пальцах господина Су — и совсем пропустил мимо ушей его слова. Видно, недостаток сна все же сказывается, и с полуночными расчетами и разговорами до утра пора заканчивать. Или прерваться... При мысли, что он перестанет посещать господина Су с прежней частотой, внутри щемит от досады. Но Су Чжэ не даёт ему поймать чувство и оформить его в мысль, вновь вторгаясь в его сознание: — Мой принц, вы здоровы? Отчего-то он оказывается совсем рядом, и белые пальцы прижимаются ко лбу, скользят по щеке и ловят биение жизни в шее. Лицо господина Су разглаживается, словно одним движением отбросили с него занавесь тревог. — Вам все же следует спать побольше, — мягко журит он. Голосом его можно умыться в жаркий день. — Пожалуй, вы правы. Но не прямо же сейчас? Господин Су усмехается — едва заметно. — В самом деле. Соберитесь, ваше высочество. Цзинъянь кивает и в самом деле внимательно слушает дальше, проникая во все тонкости науки господина Су. После завтрака господин Су покидает его резиденцию по тайному ходу, и Цзинъянь остается наедине с собой. Состояние привычное, за минувшие тринадцать лет обтянувшее, словно вторая кожа, надежно защищая от внешних бурь. Однако сейчас что-то дергает внутри, точно пальцы гуциниста цепляют одну и ту же струну снова и снова. И это чувство тревожит, а тревога сбивает стрелу мысли с ровного полета, потому Цзинъянь зовет генерала Ле и выходит на тренировочный плац. *** Воин находится во всех состояниях сразу. Его разум остер, а тело — гибко и податливо, как бамбук, что гнется под порывами ветра, но никогда не переломится от невзгод. Глаз воина остер, подобно птичьему, рука точна, а сердце ровно и сильно гоняет кровь. Но стоит оступиться на шаг — и равновесие будет нарушено. Оступаться нельзя. *** Под вечер оглушительно трещат цикады. *** Цзинъянь берет в руки исписанные листы, и хмурится, глядя на них. Записи господина Су вперемешку с его собственными — советник оставил их, уходя. Предположил, что Цзинъяню будет о чем поразмыслить наедине с собой. Он пробегает глазами по ровным столбикам записей: имена людей, которым можно доверять, и людей, которых нужно проверить. Люди, которым нельзя верить ни при каких обстоятельствах. Везде люди. Глядя на человеческую паутину, созданную Мэй Чансу, Цзинъянь впервые думает, что в самом деле одичал в своих вечных походах. И что как правитель он не удержится на троне и года — если Мэй Чансу по каким-то причинам решит не оставаться рядом. Потому что все потуги господина Су научить Цзинъяня хотя бы азам придворной мудрости уходили в пустоту. Цзинъянь, выросший далеко от дворцовых склок, не представляет правил игры и не желает им учиться: его устраивают свои. Сейчас при дворе говорят, что он задает новую моду — на честность, на искренность и прямоту... Что случится, когда мода пойдет на спад? Матушка сказала однажды про любимое платье, когда пришла пора убрать его в дальний сундук: «Это платье я еще надену. Мода движется по спирали. Однажды люди забудут о том, что уже носили такие платья, и воспримут как новинку». Однажды люди забудут, что интриги принца Юя и расточительность наследного принца привели Великую Лян туда, где она оказалась, и вновь предпочтут простые, короткие, но такие нечистоплотные пути к власти, славе, богатству — тут каждому свое. Цзинъянь невольно сжимает тонкую бумагу в кулаке. Слова «власть», «слава», «богатство» отзываются в нем... никак. То, что манит и влечет каждого, кто только есть при дворе, пускай кого-то в меньшей, а кого-то в большей степени, остается для него чуждым и незнакомым. Только сяо Шу имеет значение, только принц Ци и армия Чиянь. Но что останется после того, как он достигнет цели? Кажется, этот вопрос господина Су он предпочел пропустить мимо ушей? Когда он сядет на трон и не за кого будет сражаться, когда все сражения будут выиграны — что будет дальше? Цзинъянь откладывает бумаги на низкий столик и со вздохом прижимает руки к вискам. День, проведенный в праздности, определенно не пошел ему на пользу. Поразмыслив, делает единственно верный выбор — подзывает слуг и велит им готовить спальню, решив выполнять наказ господина Су выспаться как неприятное, но необходимое предписание врача. *** Сон смыкает веки последовательно. Сначала приходит темнота. За темнотой утихают звуки — только вдали слышна еще армейская поступь дозора. Последним уходит запах: легкий дым благовоний, садовая зелень, что-то еще, уже неуловимое на грани яви и сна. И только снег не имеет запаха. *** На берегу реки, как и всегда, нет ветра. Чистое голубое небо не пятнает ни единое белое перышко. Мягкие лучи солнца, которое всегда есть, но никогда не появляется на горизонте, подсвечивают радужные блики на воде. Сяо Шу стоит на берегу — не иначе, разглядывает свое отражение в тихой воде. Но услышав шаги за спиной, тотчас оборачивается. — Громко ходишь, Буйвол, — смеется он, — Издалека слышно. — Так я и не таюсь, — хмыкает Цзинъянь в ответ. — Могу так ходить, что и травинка не примнется, и ты не услышишь, что пришел, пока я тебя не схвачу. — Врешь ты все, Буйвол, — сяо Шу обнимает его за шею и смотрит в глаза. Взгляд у него озорной, блестящий, не сулят добра эти огоньки — не иначе какую каверзу задумал! Цзинъянь только и рад послушать, что дальше будет. Только руки кладет на талию сначала, чтобы не убежал. — Это еще зачем? — фыркает сяо Шу, притягивая его так, чтобы упереться лбом в лоб. — Думаешь, пока ты меня обнимаешь, я никуда и не денусь? У Цзинъяна на миг пересыхает горло. Он медленно кивает. Ну да. Так и есть. Так и думаю. Вслух ничего не говорит. Сяо Шу смеется. — Вот что, Буйвол, раз ты тут расхвастался, давай, доказывай. Поймаешь меня — спорить не буду, преклонюсь перед мастером, и больше никаких издевок по поводу твоего медвежьего шага... — Да не медвежий он! — Медвежий! — сяо Шу коротко показывает язык, острый, розовый, и подмигивает. — И хватка у тебя медвежья, того и гляди, переломаешь мне все ребра! Цзинъянь точно знает, что держит его, едва касаясь, но спорить не торопится. Тянется вперед, осторожно, невесомо почти, касаясь губами губ. Сяо Шу не отстраняется, но и не отвечает. Только выдыхает задумчиво: — Поймаешь меня — поцелую. А, Буйвол? Говорит так — и ужом выворачивается из рук, отбегает на несколько шагов, улыбается ярче солнца. — Так что, Буйвол, играем? Возражать ему нет сил, никогда не было. Цзинъянь складывает руки на груди и спрашивает, стараясь сделать лицо посуровее: — И как будем играть? — А вот как! — говорит сяо Шу и хватается за пояс, разматывая на ходу. — Завяжу тебе глаза, раскручу три раза против солнца и отбегу. Буду в ладоши хлопать и звать тебя. — И как ты меня будешь звать? — спрашивает Цзинъянь, не отрывая взгляда от пальцев, путающихся в узле. — А как захочешь, так и буду, — легко отвечает сяо Шу, подходя ближе. Пояс в его руках — широкий черный тяжелый шелк. — Хочешь — Буйволом. А хочешь — своим принцем. Цзинъянь прикрывает глаза, чувствуя на лице мягкую прохладу ткани и горячие пальцы. — Вы готовы, мой принц? — с обманчивой почтительностью спрашивает сяо Шу. Цзинъянь кивает и хочет удержать его рядом подольше, но руки хватают воздух, а сяо Шу оказывается где-то далеко. — Мой принц! — смеется он и в самом деле хлопает в ладоши. Цзинъянь и не думал раньше, как сильно полагается на зрение. А оно его подводит: стоит только закрыть глаза без возможности подглядеть — и уже не знаешь, где правда, а где ложь. Сяо Шу бьет в ладоши и смеется, вроде бы, слева, но через мгновение он уже за спиной. Цзинъянь думает, что плох тот воин, кто верит глазам, а не инстинктам. Кого может обмануть внешность, голос, запах... Спокойствие леса таит в себе угрозу. Бывает такой лес, когда все птицы умолкают, и ветер стихает, и ничего, ничего не слышно, вот тогда бей тревогу, и идти вперед — на свой страх и риск, с туго натянутым луком. А он — беззащитный, безоружный — лишенный зрения, стоит посреди зеленого луга и не может понять, где сяо Шу. — Буйвол, Буйвол! — зовет сяо Шу, и в голосе его нетерпение. — Ну что ты застыл, как истукан? Я здесь! Значит, проще не доверять глазам. И ушам заодно — голос звучит одновременно везде, тонет в реке, путается в листьях. Цзинъянь замирает на миг, отпуская себя на волю, прекращая мыслить, слушать, думать, оставляя только способность чувствовать, ту, что растет в груди, и ведет вперед, задает направление. И становится чисто и ясно: повернуться на пятках, качнуться обманно, бросок — и сяо Шу замирает в его руках, податливый, под настойчивым поцелуем. — И как ты меня всегда ловишь, Буйвол? — бормочет он, зарываясь пальцами в волосы. — Я же так хорошо тебя дурил. — Я тебя всегда найду, — хрипло говорит Цзинъянь и под сердцем что-то обреченно сжимается. — Как бы не дурил — поймаю. — Молодец какой! — сяо Шу трется кончиком носа о его нос и командует: — Тогда лови! И снова — ускользает, только шелковый след остается на кончиках пальцев. Сяо Шу смеется и зовет: — Буйвол!... Он просыпается. *** День клонится к закату, и Цзинъянь вновь спускается в потайной ход, звонит в колокольчик и, словно вор, посягающий на чужое, прокрадывается в усадьбу Су. Раз за разом в такие моменты он противен сам себе — от того, что не может действовать открыто, подъехать к дверям со стражей, явиться как гость... Цзинъянь признает правоту господина Су умом: хороший охотник умеет таиться, чтобы поймать крупную добычу. И порой засады длятся долго, очень долго. Цзинъянь хороший охотник — этого у него не отнять. Но люди — не дичь, и императорский трон — не дичь, и господин Су — не натянутый лук, а потом сердце Цзинъяня протестует против всех этих тайн. Оттого каждый раз он приходит к господину Су в хмуром настроении духа. Этот вечер не становится исключением. Но господин Су, как и всегда, окружает его заботой. — Мой принц, — его обычно спокойные глаза лучатся улыбкой. — Что-то случилось? Цзинъянь мотает головой, прогоняя ненужное эхо от этого обращения. — Все в порядке. Давайте приступим в делу. — Конечно, — улыбается господин Су и ведет его к столу — к разложенным и приведенным в порядок бумагам, жаровне и чайному столику. Цзинъянь возвращает оставленные господином Су бумаги и признается, что так и не смог разобраться с ними. — Это и не важно, — спокойно отвечает господин Су. — Главное, что вы знаете их суть. Кисточка в его руках на мгновение замирает — а затем начинает уверенно скользить по чистому листу. У господина Су всегда есть, что сказать Цзинъяню. Вернее, порой Цзинъяню кажется, что не будь у него других дел, воинских и дворцовых обязанностей, необходимости во сне, наконец, — Су Чжэ бы не замолкал. Нанизывал бы слово на слово, точно бусины на нить, своим спокойным размеренным голосом, точно стремясь как можно скорее составить для принца полное и правильное представление о происходящем. И хотя Цзинъянь, как и всегда, не согласен с некоторыми его суждениями — а в иные дни почти с каждым — он вновь позволяет увлечь себя этому потоку. Господин Су напоминает ветер, льнущий к реке и направляющий ее. От этой мысли почему-то становится тяжело и тесно, и Цзинъянь отводит взгляд от невозмутимого лица господина Су и прикипает к его рукам, к тонким пальцам, удерживающим кисть, к узким и тонким запястьям — будет ли слышен ток крови в проступающих венах, если взять его руку в свои и удерживать дольше, чем подобает приличиями? Цзинъянь, ведомый сейчас только лишь этим вопросом, даже поднимает руку, прежде чем осознает происходящее под долгим, задумчивым взглядом господина Су. — Ваше высочество? Его голос звучит так отстраненно, что дурман мыслей истончается сам собой, оставляя сознание ясным, и Цзинъянь с новыми силами вовлекается в то, что оставлено на бумаге твердой рукой Су Чжэ — не как совет, но как направление. *** И если есть лук, то кто здесь лучник, а кто стрела? *** Вечер переходит в ночь. Цзинъянь встает, потягиваясь, стремясь прогнать свинцовую усталость, навалившуюся в единый миг. Тело стонет, сопротивляясь любому движению, кажется, еще немного — и задремал бы прямо над столом. Господин Су, конечно, все замечает. Улыбается краешком губ, смотрит со странной заботливостью, говорит: — Вы устали, мой принц... Врожденное упрямство тут же берет верх над рассудком: — Вовсе нет! У нас впереди слишком много работы, чтобы тратить на отдых драгоценное время. Господин Су только вздыхает в ответ: — Как скажете, мой принц. Не желаете немного пройтись? При мысли о ночной прохладе становится легче. Свежий воздух, должно быть, очистит сознание, путающееся в вязкой паутине образов и желаний, с которыми разбираются только наедине с собой. Потому Цзинъянь кивает, и господин Су встает с пола, опираясь на его руку. И улыбается: — Благодарю, мой принц. От его волос пахнет сандалом и лекарственными травами. Свободный узел на затылке придает ему домашний, уютный вид — и если за письменным прибором ему удается сохранять при этом холодную отстраненность, то сейчас, все еще не отпустив руку Цзинъяня, он кажется намного более живым — даже румянец выступил на щеках. Цзинъянь думает, что не видел раньше краснеющий фарфор. А еще — что зрелище ему нравится. И смотрит, видимо, неприлично долго, потому что господин Су ловит его взгляд, и зрачки на миг расширяются, заливая взгляд нечитаемо-черным: что там в глубине, и не разберешь. Цзинъяню кажется важным разгадать эту загадку немедленно, в конце концов, задачка ничуть не хуже и не легче тех, которыми развлекает его порой Су Чжэ. Он проводит рукой по скуле — кожа тонкая, точно рисовая бумага, того и гляди след останется от легчайшего касания — и склоняется ближе. Су Чжэ не отводит глаз, и не убирает руку — но и не отвечает, замерев нефритовой статуей. — Прошу прощения... — бормочет Ли Ган, появляясь в дверях с поклоном. — Глава, у ворот принц Юй. Говорит, ему срочно надо... Простите, ваше высочество, мы не смогли его задержать. *** В тайной комнате темно и оглушительно тихо. Цзинъянь закрывает глаза и останавливается: что толку метаться из угла в угол, если ничего — прямо сейчас — не изменить? Принц Юй все еще убежден, что господин Су верен только ему и служит его интересам. Стоит разрушить его уверенность — и рухнет то, что с таким трудом было достигнуто. Господин Су не раз и не два объяснял, почему и в каких обстоятельствах Цзинъяню стоит сдерживать нрав. Легко ему говорить! Цзинъянь сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Почему Цзинхуань позволяет себе являться к своему советнику так поздно? Уже давно стемнело, почти полночь, луна разрезала небо хитрой улыбкой... Полно, да в самом деле ли ему нужен совет? Только совет? Цзинъяню, конечно, ничего не известно о том, что на самом деле происходит между Су Чжэ и Цзинхуанем, какими средствами и путями Мэй Чансу завоевывал полное доверие принца... Но до этой ночи он был уверен, что ему и не надо знать. Это был выбор господина Су, и Цзинъяню оставалось довериться ему в этом — как и во многом другом, рискуя, без возможности отступить... Но раньше его хотя бы не тащили волоком в тайную комнату; хорошо хоть сюда, а не в какой-нибудь шкаф. Или под кровать, всем слугам на посмешище, сцена бы вышла — заглядеться, хоть сейчас на театральные подмостки! Цзинъянь понимает, что снова бездумно меряет комнату шагами: из угла в угол, от стены к стене, — и ничего хорошего не происходит оттого, что он позволяет мыслями измерять строевым шагом пространство его головы. Полководец он своим мыслям или нет, в конце-то концов? Усмирить армию порой сложнее, чем собственное сердце, вокруг которого, довольно ухмыляясь, обвилась ядовитая змея в статусе циньвана с семью жемчужинами... И пока принц Юй обхаживает господина Су, что остается делать ему, Цзинъяню? Цзинъянь опускается на мягкие шкуры и роняет голову на руки. Усталость, которую едва-едва удалось прогнать, заключает его в настойчивые свинцовые объятия. Поддавшись ей, Цзинъянь пристраивается на сложенных аккуратной горкой подушках и закрывает глаза. Оттого, что он немного подремлет в ожидании Мэй Чансу, ничего не изменится — да и много ли времени пройдет?.. *** Сквозь вязкий войлок сна он успевает почувствовать, как кто-то накрывает его теплым одеялом и гладит холодными пальцами по щеке. *** — Буйвол, ну что опять? Сяо Шу шумно падает рядом в траву. Цзинъянь чувствует на себе его вопросительный взгляд, но не поворачивает голову, продолжает смотреть в голубое небо, такое чистое, что глаза слезятся. — Буйвол... Ты что, обиделся? — Не обиделся я, — ворчит. — И не расстроился. Дай поспать. Сяо Шу хватает его за плечи и немилосердно трясет: — Какое такое спать? Выдумал тоже! Ты ко мне не так часто приходишь, чтобы еще и спать! Цзинъянь приподнимается на локтях, смотрит ему в лицо. — Разве не часто? — спрашивает недоуменно. Сяо Шу уворачивается от его взгляда, прячет глаза за длинной челкой, улыбается загадочно: — Часто — не часто, а что изменится, Буйвол? Говори лучше, кто тебя расстроить успел, на кого обиделся? Цзинъянь открывает рот, чтобы снова возразить, мол, не обиделся и не расстроился, нашел тут обиженного, да на обиженных воду возят — но сяо Шу на то и сяо Шу, чтобы понимать его без слов. Накрывает пальцами губы, смеется: — Оп! И не отговоришься теперь! Отпущу, если правду скажешь. Цзинъянь растерянно моргает. Мир вокруг словно подернут неясной дымкой. Ровная армия травинок задирает головы к небу, блестит под невидимым солнцем недвижимая река, на другом берегу едва виднеются силуэты деревьев, до горизонта стелется сизый туман. — Ну так что? — в настойчивости сяо Шу не откажешь. А в упрямстве им друг друга вовек не перебороть. — Юй, — бормочет Цзинъянь. Почему, главное, не помнит, туман затекает в раны, ноющие при одном его имени, но правда ускользает, как серебристая рыба в разгар ловли. Сяо Шу запрокидывает голову и заливисто хохочет. — Ой, ну насмешил... Цзин, ты бы еще на собаку брехливую обижался. — Сравнил тоже... — Я серьезно! — сяо Шу хмурится и заглядывает ему в глаза. Цзинъянь борется с желанием отвести ему челку со лба. — Ты же не встаешь на колени и не начинаешь лаять на собаку, когда она лает на тебя, ну? — продолжает сяо Шу. — Так и принц Юй: что бы он ни говорил, что бы ни делал, нам что до этого? Своей жизни нет, что ли? Дел мало? Так ты спроси, я тебе займу чем-нибудь. Сяо Шу оказывается так близко, и Цзинъянь, поддавшись порыву, тянет его на себя, обнимает и зарывается лицом в волосы. Думает: должны же чем-то пахнуть. Лекарственными травами и сандалом, гарью и пеплом, травой и пряностями, чем-то же должны? Запаха нет, как нет запаха у травы и вкуса у речной воды. Но сяо Шу утыкается вдруг губами его в шею, и кожу обжигает по-настоящему, горячо и остро, и размышления путаются, как шелковые нитки. — Здесь же я, Буйвол, — теперь сяо Шу нависает на ним, усевшись верхом, смотрит в глаза. — Хватит думать о других. Губы у него горячие и жадные, язык требовательно атакует рот, и Цзинъянь окончательно отбрасывает прочь все лишние мысли, да и полезные в голове не удерживаются: когда сяо Шу так близко, и так настойчив, и спорить с ним нет ни единого резона. Способностей к сопротивлению тоже не остается — пока сяо Шу выпутывает его из многослойных шелков, Цзинъянь только и успевает, что дотянуться губами до пальцев, мельком погладивших по щеке. Такое положение дел решительно не может его устроить: он тянет с плеча белую ткань, опрокидывает сяо Шу на себя, ищет губами родинку, лезет рукой в рукав — лишь бы ощутить под пальцами шрам... — Сяо Шу... — всхлипывая, выдыхает ему в губы. — Сяо Шу... — Ну, ну, развел тут сырость, — бормочет сяо Шу, сцеловывая слезы с ресниц. — Точно водяной буйвол, ну что мне с тобой делать? И сам себе отвечает, вжимая Цзинъяня в траву. *** Капля воды, касаясь зеленого листа, дрожит, медленно двигаясь к краю. Движение ее ровно, но необратимо. Лишь в конце пути задерживается, замирает — ровно настолько, чтобы хватило на вздох. Лист прогибается под ее весом, принимает ее путь и стремления, и вздрагивает, освободившись, пока капля летит, летит, чтобы в последний миг разбиться о твердую землю. Такова природа дождя. *** Цзинъянь тяжело дышит, упираясь затылком в скользкий шелк. Нрав сяо Шу, неистовый, искренний, жадный, проявляется во всем, что бы он ни делал. Вот и сейчас — любовный поединок для него в первую очередь поединок, и от цепких пальцев на запястьях останутся яркие следы. Но и Цзинъянь — не последний воин в Великой Лян, потому шея сяо Шу изукрашена метками, которые придется прикрывать высокими воротниками — а то и вовсе волосы распускать. Вспомнив о волосах, Цзинъянь тянет ленту из его волос. Сяо Шу смеется — и Цзинъяню вмиг не до ленты и не до волос, он судорожно комкает в пальцах кусок ткани и пытается ловить воздух ртом, чтобы хоть немного дышать. Сяо Шу смеется ему в шею, и от этого смешно и щекотно, и внизу живота снова становится горячо. — Ох, сяо Шу... — бормочет Цзинъянь, и решает, что пора брать верх в этой битве. Опрокидывает на лопатки — и замирает, глядя на Сяо Шу, на то, какой он — разметавшийся в траве, простоволосый, смеющийся, в стянутом до пояса платье — и как смотрит сквозь полуопущенные ресницы, и в его глазах пляшут огоньки. — Вот как? Буйвол диктует правила? — усмехается он и тянет Цзинъяня на себя. — Неукротимый... Упрямый... Цзинъянь затыкает его поцелуем. Сяо Шу невозможно болтлив, и остается болтуном, даже когда хрипло стонет в первый момент, и когда Цзинъянь начинает двигаться в нем, тоже продолжает болтать. И не затыкается под яростными поцелуями, не замолкает, когда пальцы, путаясь в длинных волосах, тянут его на себя. На шее расцветают яркие сливовые лепестки — и пусть их все больше, неважно, мой, мой, мой... Цзинъянь сжимает руки на его бедрах — пусть останутся синяки, что для воина пара лишних следов? Как из битвы привозят шрамы, так из любовного поединка — следы и царапины. Цзинъянь кусает его за плечо, и сяо Шу поднимается на лопатки, подставляясь ближе, обвивает руками, словно старается быть еще ближе — куда ближе, ближе, чем трава льнет к земле под порывами ветра, чем река накатывается на берег во время прилива, ближе, чем нежный рассвет, обнимающий город на заре... Ближе — невозможно, и все же... Все же... — Необъезженный... ты мой... Буйвол... — смеется сяо Шу, прерываясь на короткий всхлип. Ловит ртом воздух, тянется ближе, укладывает на себя и впивается поцелуем в рот. — Я тебе еще устрою, — шепчет он на выдохе, и мир Цзинъяня взрывается — оглушительно и опустошающе. Он просыпается. *** Серебристая птица срывается с ветки и улетает в туман, теряется из виду, тонет в розовеющих лучах рассвета. *** Настроение, и без того поганое, окончательно прибивает к доскам веранды смурная, нехорошая погода. Расторопные слуги убирают остывший бузинный напиток и заменяют его чайником с простой водой. Цзинъянь делает глоток и морщится: вода имеет теплый вкус, такой же, как дождь за окном. Самая неприятная разновидность дождя, мелкая хлесткая морось, издевательство над землей — напитать и освежить он не способен, зато ватные темные облака нагоняют тоску. Плац размяк, и вдоволь порезвиться воинам не удалось, оттого в резиденции невесело и тихо. Цзинъянь переводит взгляд на стену, где висит боевой воинский лук, и сердце против воли стискивают холодные пальцы тоски. Сяо Шу... Он бы точно придумал, чем развлечь себя в такие минуты. Конечно, дело не в дожде. Дождем легко оправдать и смурное настроение, и рассеянный взгляд, и резкие окрики там, где можно ограничиться мягким словом — но Цзинъянь не привык оправдываться, и знает, сколько в этом вины обманчиво-сладких снов и недавних событий. От матери ему известно, что есть яды такие манящие, что отравленный будет стремиться получить его снова и снова, пока смерть не заберет его в дурманящие объятия. Цзинъянь никогда по-настоящему не понимал этих историй, пока его не начали преследовать тоскливые сны о сяо Шу — и пока его отношения с Мэй Чансу не завели туда, где он оказался. На веранду, под моросящий дождь, уже окутавший плащ тусклой дымкой мелких капель, так, что и прикоснуться к тяжелой влажной ткани становилось неприятно. Еще один день безделья — день промедления. Цзинъянь снова вынужден напоминать себе, что охотник должен уметь сутками лежать в засаде, не шевелясь, чтобы поразить добычу единственным метким выстрелом. Что толку даже в сотне стрел, выпущенных вхолостую? А если добыча — дракон, поразить которого можно в одну только точку между чешуек на лбу — разве ошибка допустима? Цзинъянь медленно выдыхает сквозь зубы и поднимается на ноги. Каждый день держит его на расстоянии от армии Чиянь, от того, чтобы доброе имя сяо Шу было восстановлено. Чтобы у него появился храм и поминальная табличка. И можно было бы прийти и посоветоваться, поговорить с ним о том, что тяготит душу. Не всем и не всегда уместно тревожить матушку — но разве откажет друг и брат? Он о многом поговорил бы с ним. О мести и придворных интригах, о советниках и праздниках, о достатке и заслугах, о правильном выборе, о Мэй Чансу — и о странных снах, в которых сяо Шу неизменно приходит — но сны теряются в смутных прорехах воспоминаний, и стоит лишь минуть паре часов от пробуждения, и вспомнить подробности уже невозможно, и Цзинъянь снова и снова бродит между правдой и истиной, начиная понимать, сколь велика пропасть между этими словами. Едва только ночь окутывает Цзиньлин, Цзинъянь снова спускается в тайный ход, и на душе у него неспокойно. *** Сумерки. Время тишины. Слышно: шуршание дождя за окном, шепот дыма от чайника над жаровней, шелест длинного, подбитого мехом плаща. *** В смурном настроении духа Цзинъянь начинает разговор и скоро понимает, что как-то не складывается. Сегодня ему противно каждое слово, оброненное господином Су. Цзинъянь думает не о смысле его слов и не о намерениях, а лишь о способах, которыми господин Су не брезгует ради достижения цели. Разве можно уронить честь, чтобы добиться своего? Юлить, лицемерить, лгать в глаза, тем самым снова и снова вынуждая сомневаться в себе — когда, казалось бы, общая цель должна была неуклонно сплотить. Но методы... Методы господина Су Цзинъянь и раньше принимал с трудом, сейчас же ему почти физически тошно. Господин Су, кажется, замечает его состояние. В краешки губ закрадывается мягкая улыбка — вежливая, спокойная и как будто бы покровительственная. — Мой принц, вам нездоровится? Цзинъянь мотнул головой: — Все в порядке. Просто... В последнее время тревожно сплю. — Сны порой рассказывают нам о том, о чем мы сами не подозреваем... Наши страхи и тревоги являются нам во сне как подсказки. Такие сны терзают моего принца? Цзинъянь смотрит на него со странной, самому не до конца понятной смесью злости, брезгливости и надежды и вновь качает головой. — Нет, эти сны не подсказки и тревоги. Просто я давно отвык. Много лет не видел снов. — Насколько мне известно, ваша матушка в прошлом хорошая травница. Неужели она не поможет вам? — Я не желаю волновать матушку такой ерундой. — Как пожелаете... Слуги меняют чай в чайнике, приносят теплую воду. Цзинъянь пьет — и снова не чувствует вкуса. — Мой принц... Прошу простить меня за излишнюю настойчивость, но вам все же следует уделять больше внимания здоровью, — вкрадчиво говорит Мэй Чансу. — Я живу в окружении лучших лекарей, как вы знаете, а потому не желаю вам такой же судьбы. Обезопасьте себя... — Вам бы все смеяться, — еще сильнее мрачнеет Цзинъянь. — Вы все настаиваете на отдыхе... А ведь время утекает сквозь пальцы! — Время, — усмехается Мэй Чансу, переводя взгляд на сонный сад за дверями. — Что вам до времени, принц Цзин? Вам-то почему его не должно хватать? — Все дело во лжи, которая с каждым днем пускает корни все глубже! — Нет. Все дело в вашем, не постесняюсь сказать, буйволином упрямстве и торопливости. Скорее, скорее, сейчас, сейчас... Все время рветесь на передовую... Я объяснял вам уже не раз: это не война, Цзинъянь. Здесь привычными тебе методами не навоюешь... — голос господина Су затуманивается, словно мыслями он находится далеко и от этого дома, и от Цзинъяня, и от горящей жаровни. Цзинъянь пропускает мимо ушей фамильярное обращение, по опыту зная, что оно лишь означает, как господин Су на самом деле устал и раздражен. Но сравнение с буйволом больно ранит сердце: это было их личное, их с сяо Шу, и еще немного с княжной, и никто кроме не имеет право на это прозвище и это сравнение. И как Нихуан не имела права рассказывать о юношеских играх направо и налево, так и господину Мэй Чансу подобного никто не дозволял. Кипя от гнева, Цзинъянь поднимается на ноги. — Видимо, мне стоит откланяться, господин Су. Не клеится у нас сегодня разговор. Мне казалось, я прихожу сюда ради дела, нашего общего дела, а не для того, чтобы вы выговаривали мне, как незрелому юнцу. — Да вы и есть незрелый юнец! — Вот теперь господин Су в самом деле кипит от злости. Он тоже поднимается на ноги, встрепанный, словно начерченный на бумаге неровными линиями, почти прозрачный, смотрит в глаза и продолжает безжалостно: — Вас сдерживать надо, стреножить на каждом шагу, а то вы наломаете дров — а разгребать кому? Нам надо ждать! Ждать удобного момента, чтобы открылась брешь и удар прошел и достиг цели. Мы не можем бить наобум. Ради нашей общей цели, ради армии Чиянь, разве не можете вы сдержать свой норов хотя бы ненадолго? — Значит, я несдержан? Незрелый юнец, вот как? — взгляд Цзинъяня застилает белая пелена чистого бешенства. Он давит в себе порыв, уподобившись отцу, схватить со стола тушечницу и запустить ей в Мэй Чансу, а потом наблюдать, как черные потеки обезобразят безупречный плащ и серые одежды мудреца. Картинка встает перед глазами настолько ярко, что Цзинъяню приходится впиться ногтями в ладони, так, чтобы острая боль избавила от навязчивых видений. Он медленно, тяжело выдыхает, и поднимает глаза на господина Су. — Мой принц, — с нажимом говорит он. — Подумайте... Что вы скажете Линь Шу при встрече, если ваша горячность лишит нас возможности восстановить справедливость, дозваться до истины? Линь Шу... Да как он смеет даже произносить имя Линь Шу?.. Сейчас... Когда... Когда он сам... Приходит в себя Цзинъянь на середине собственной тирады, громкой — на пределе голоса, яростной, обличающей и обвиняющей Су Чжэ во всех грехах, которые он на себя принял: от принца Юя до осквернения лицемерного рта именем самого честного и чистого человека во всей Поднебесной. Прежде, чем он догадывается остановиться и замолчать, Су Чжэ отворачивается и выходит в сад, не проронив ни единого слова. Ли Ган, появляясь из ниоткуда, настойчиво предлагает Цзинъяню воспользоваться потайным ходом и не досаждать главе этой ночью сверх необходимого. Цзинъяню ничего не остается, как вернуться к себе, все еще кипя от ярости — и умирая от стыда. *** В старой усадьбе завывает от тоски холодный пронзительный ветер, шумный, как спятившая вдова. Цзинъянь открывает глаза и обнаруживает себя лежащим на голых досках пола. Повернув голову, видит жаровню, давно остывшую, и покрытый пылью чайный сервиз. Столик подготовлен для двоих, но второй, видимо, задержался — когда-то давно и где-то далеко. Непохоже, что в усадьбе есть жизнь. Здесь все давно заколочено, забито и заброшено. Цзинъянь садится на полу и понимает, что спина затекла и все тело ноет и стонет от долгого лежания на холоде. Ухо вылавливает вдалеке звук, похожий на треск костров. Преодолевая возмущенное сопротивление тела, Цзинъянь поднимается на ноги и оглядывается. По-прежнему тихо, мебель — то, что еще сохранилось спустя тринадцать лет, — покрылась пылью и черными разводами. Цзинъянь проходит по дому, разглядывая с детства знакомую обстановку, чувствуя, как липкая горечь пережимает горло изнутри. С веранды доносится треск — теперь уже явственный. С таким звуком дерево ломается в костре. Удивленный тем, что на веранде кто-то жжет костер, Цзинъянь выходит в сад, но в саду тихо. Костра нет, и никого, кто бы пытался согреться у огня, тоже не видно. Сад окутывает туман. Густой, молочно-белый, как полотно мертвеца, он обволакивает заросшие тропинки и скрывает полуразрушенные от безжалостного хода времени павильоны. Лишь черные ветви, увитые цветением алой сливы-мэйхуа, пронзают туман насквозь, вычерчивая в безрадостном плотном сером небе нечитаемые письмена. Ветер налетает вновь, и в нос Цзинъяню бьет отчетливый запах гари и пепла. Горят костры — все ощутимее слышен треск, и жар словно касается кожи, но в саду тихо и пусто, и единственный источник света — едва поднявшееся солнце, с трудом протягивающее негреющие лучи сквозь туман. Однако звук костра не пропадает, лишь усиливается, когда к нему примешивается звон мечей и резкие, короткие крики, в которых не различишь и отдельного слова. Звуки боя. Цзинъянь бросается к стене, чтобы одним прыжком перемахнуть на улицу, где идет побоище, но терпит поражение: сколько бы шагов он ни делал, стена остается на том же расстоянии. Цзинъянь возвращается в дом, идет напрямую к входной двери — он помнит, где она располагалась, помнит, и как ее найти, но выхода нет. Единственная дверь, через которую можно куда-то выйти, ведет на веранду, в тихий сонный сад, окутанный пепельным ветром. Цзинъянь поднимает руку к небу и пепел костров ложится ему на ладонь. Из глубины сада раздаются шаги — медленные, размеренные и достаточно уверенные, чтобы Цзинъянь мгновенно напрягся и приготовился к бою. Откуда ему знать, кто скрывается в глубине сада, утопающего в туманном мареве? Однако фигуру в длинном плаще, выступающую из-за сливового дерева, он узнает сразу и успокаивается в тот же миг. Пусть лицо сяо Шу и скрыто сейчас капюшоном, во всем остальном — от одежды и браслета на руке и до привычки держать себя — это был он. — Сяо Шу!... — голос Цзинъяна дрожит от облегчения. — Как хорошо, что ты здесь! — Здесь... Я смотрю тебе здесь нехорошо, — в голосе сяо Шу слышна лишь мягкая улыбка. — Выглядишь бледным. — Что это за место? — О, ты же знаешь сам... — Эта усадьба опечатана больше тринадцати лет, мы никак не могли попасть сюда... — Цыц! Ты же говоришь со мной! Ну почему нам не делать этого там, где прошло все наше детство? — Сяо Шу... — Цзинъянь хочет сделать шаг в глубину сада, хочет обнять его, но что-то словно мешает ему идти. — Цзинъянь, — шепчет сяо Шу, и сердце Цзина окатывает волной невыразимой нежности, от которой слезы подступают к глазам. — Что это за костры, сяо Шу? — спрашивает он, хотя ответ уже известен его сердцу. — Что это за сражение? — Это ты тоже знаешь сам. — Костры Мэйлин... — Цзинъянь невольно хватается за резной деревянный столб. — Жаркая вышла битва. Жаль, что с таким концом. Я порезвился напоследок... — Я должен был быть там... Должен был... — голос Цзинъяня дрожит. Сяо Шу стоит перед ним, ветер играет с краями его длинного плаща. — Нет, Цзин, — он медленно качает головой. Его длинные пальцы стискивают с силой именной браслет на левой руке и одним движением срывают, освобождая запястье от хватки металла. Безмолвный свидетель гибели Линь Шу падает в траву перед ногами Цзинъяня. — Нет, Цзин, — повторяет сяо Шу. — Ты должен быть там, где ты сейчас. И не делать глупостей. Ну же, Буйвол. Ты справишься. Кроме тебя вообще никто не справился бы, не выдержал, сломался, а ты держишься, ты такой сильный. Я так горжусь тобой, Цзин, если бы только знал... Цзинъянь делает шаг вперед через вязкую туманную преграду, вырастающую у него на пути, горячие крупные слезы текут по щекам, обжигая глаза, из-за чего сяо Шу выглядит совсем размытым эфемерным сновидением. — Сяо Шу... — Цзинъянь протягивает руку к нему и спрашивает срывающимся голосом, неожиданно для самого себя: — Почему ты не пришел ко мне? Вообще не пришел? Не вернулся?.. Даже призраком?.. Ни разу... В наступившей тишине особенно ясно слышно, как бродит в траве пепельный ветер, перекатывая между камнями и корнями деревьев крики мертвых и выгоревшие давно костры. — Не пришел? — мягко спрашивает сяо Шу и поднимает руки к капюшону. — Разве? Цзинъянь? Разве я не пришел? Капюшон падает на плечи. На Цзинъяня смотрит спокойное, полное безупречной безмятежности, лицо Мэй Чансу. Цзинъянь падает на колени и кричит. Громко, в голос, вкладывая в крик весь ужас, всю боль и горе, что нес в себе тринадцать лет. Кричит, зажмурив глаза и закрывая руками уши. Кричит, а вокруг рушатся стены старой усадьбы и горят костры. Пепельный ветер носится от стены к стене. Цзин кричит. И — просыпается. *** — Ваше высочество? Принц Цзин? Принц Цзин? — голос генерала Ле пробивается через кошмар. Цзинъянь садится на кровати, плохо понимая, на каком свете находится. Подробности жуткого сна, от которых стынет в жилах кровь и пропускает удары сердце, все еще стоят перед глазами. Цзинъянь хватает за руки генерала Ле, тянет на себя, пытается объяснить... И понимает, что не может выдавить ни слова. — Вы кричали, — понимающе готовит генерал Ле, — Проснулись от собственного крика. Сорвали голос. Так бывает, мой принц, это не страшно и излечимо. Хотите, я отправлю посланника к вашей матушке, чтобы она могла прислать целебный отвар для горла? Цзинъянь яростно мотает головой. Горло саднит и царапает, и пробиться через внезапную немоту так же невозможно, как и во сне — через серый туман. Цзинъянь рывком поднимается с постели, едва не отталкивая генерала Ле, мечется по комнате, хватая то халат, то пояс, и останавливается только тогда, когда Чжанъинь снова кладет руку ему на плечо. — Мой принц... Что случилось? Сон был так ужасен? Цзинъянь встречается с ним глазами и страдальчески прикрывает глаза. Невозможность сказать — объяснить! — происходящее упирается не только и не столько в сорванный голос, сколько в то, что говорить не о чем. Пока — не о чем. Пока Цзинъянь своими глазами не увидит, не проверит, не спросит... Не убедится, что это лишь игры уставшего сознания... Или нет. Генерал Ле молча смотрит ему в лицо, изучая темные тени под глазами и горькие складки в уголках рта, и со вздохом начинает помогать одеваться. Но едва последний шнурок оказывается на своем месте, Цзинъянь выворачивается из-под руки Чжаньина и бросается к подземному ходу. Генерал Ле едва успевает его остановить, буквально грудью закрывая потайную дверь. — Ваше высочество, при всем уважении, но вам туда нельзя! Цзинъянь замирает на месте и смотрит с ошеломленным недоверием. Во взгляде читается столь явный вопрос, что вслух задавать нет нужды. Генерал Ле почти молитвенно складывает руки, поясняя: — День белый во дворе, мой принц. Нельзя вот так: без предупреждения, без договоренности... А если у господина Су снова в гостях принц Юй? Вы не можете подвергнуть себя такой опасности. Цзинъянь не в силах отрицать, что слова генерала Ле разумны и правдивы, и спорить с ним тоже не в силах. Потому просто разворачивается на месте и почти вылетает во двор. На то, чтобы объясниться со слугами, времени не тратит: взнуздать коня он способен и сам. Но ни минуты промедления он допустить больше не намерен. И если он не имеет права днем явиться к господину Су Чжэ через тайный ход — что ж, он зайдет с парадного. И если его высочество Цзинхуань в самом деле решил почтить своим присутствием именно в этот момент, то это исключительно его проблемы. Генерал Ле несется следом за ним — только и успевает, что вскочить на лошадь, благо, своя с утра под седлом, и последовать за сумасбродным принцем, не понимая, чем он руководствуется, но искренне желая быть рядом, когда потребуется помощь и защита. *** Бой лошадиных копыт по брусчатке ни с кем не спутать. Ошарашенный Ли Ган, вышедший навстречу нежданному гостю, получает в руку поводья и только и может, что провожать взглядом непривычно молчаливого, но очень целеустремленного Цзинъяня. Только подоспевший генерал Ле, запыхавшись, объясняет, что принцу очень срочно надо. А еще — что принц потерял голос, сорвал от крика, и если многоуважаемый лекарь Янь сможет приготовить ему здесь и сейчас целебное питье, это, будет, наверное, уместно. Ли Ган вздыхает и в самом деле отправляется искать лекаря Яня в саду. *** В доме тихо — ни гостей, ни разговоров. Мэй Чансу сидит за столом и читает книгу, время от времени делая пометки на полях. Сразу две жаровни обогревают комнату, не пуская с улицы холодный ветер. Цзинъянь входит быстро, шумно, и господин Су успевает поднять голову и отложить книгу, начав подниматься в приветствии — но принцу не до церемоний. Он хватает господина Су — легкого, хрупкого — за плечи и буквально ставит на ноги и остается так, замерев, жадно глядя в глаза. Под его взглядом Мэй Чансу цепенеет, чувствуя кожей, что произошло непоправимое, но совсем не понимая, что именно стряслось. Цзинъянь, не отводя глаз от лица Мэй Чансу, точно боясь упустить что-то важное, скользит ладонями вниз по рукам, приминая ткань на предплечье правой. Досадливо выдыхает, сжимая пальцами гладкую кожу, лезет под рукав, убеждаясь в том, что шрама нет: такой шрам нельзя было просто свести, он не мог исчезнуть... Смотрит в незнакомые глаза, глядящие сейчас почти с испугом, на бледные, плотно сжатые губы, не имея ни малейшего понятия, как сейчас выглядит сам. Медленно выдыхает, стараясь сдержать бой сердца в груди, мешающий даже вздохнуть, с трудом сглатывает и пишет пальцем на узкой ладони: «Линь Шу» Господин Су Чжэ прекрасно владеет собой, но сейчас Цзинъянь застал его врасплох, и он на миг выдает себя: прерывистым вздохом, мгновенно посеревшим до пепельного оттенком лица, неявным стремлением вырвать ладонь из слишком крепкой хватки. Цзинъяну хватает этого, чтобы понять — но не чтобы поверить. Он стоит, удерживая его руку в своей, вглядываясь в лицо, пытаясь найти ответ — почему? За что? — и не в силах сказать ни слова. — Цзин... — растерянно шепчет Мэй Чансу, понимая, что ловушка захлопнулась. Отболтаться можно, и придумать еще один ловкий ход — тоже, но к тому моменту уже становится ясно, что правда так или иначе вскроется, как нарыв. Тайна оказалась не из тех, какую легко хранить и которую можно было бы закопать в лаковый сундучок и закопать под деревом, нашептав туда все секреты. — Цзин... — господин Су все-таки высвобождает руку и отступает на шаг назад. Цзинъянь отворачивается, упирается невидящим взглядом в стену, на книжные полки и лежащие в беспорядке свитки. — Цзинъянь, не молчи, — с тревогой говорит Су Чжэ и тянет его за рукав, заставляя обернуться. — Цзин... Буйвол мой... Цзинъянь оборачивается резко, в один момент, кажется, и в самом деле может ударить — но руки безвольно падают вдоль тела, и сам он растерянно стоит и смотрит на человека перед собой, не узнавая и не понимая, как мог не узнать. По блеску в глазах, по хитрой улыбке, всегда притаившейся в уголках губ, по горделивой осанке, по выправке, которая нет-нет, да и проявляла себя. Воспоминания услужливо подбрасывают сцены из прошлого, подсказки — как частички мозаики, складываются в одно целое, если только дать себе время задуматься и сопоставить одно к одному. — Цзин, не молчи... — в голосе господина Су уже явно слышна мольба. Как будто он был готов к граду вопросов, обвинений, к потокам справедливого гнева и упреков, но не к его молчанию. Цзинъянь не уверен, что смог бы сказать ему хоть слово, даже если бы ночные кошмары оставили ему голос наяву. Он медленно опускается на колени и закрывает руками лицо, словно надеется спрятаться от произошедшего, но внутри его головы пустота и туман — такие же, как снаружи, и гулкий колокол раздает удары, и металлический браслет летит в траву, в голове у него сны, а вокруг — явь, из которой уже не проснуться. Господин Су опускается на колени рядом с ним и берет за руки, отводя от лица. — Цзинъянь... Посмотри на меня. Цзинъянь смотрит — и не понимает, как раньше мог считать его глаза незнакомыми. Сяо Шу, хочет позвать он, хочет что-то сказать, хоть слова, но из горла вырывается только надсадный хрип. — Горе мое, — с досадой шепчет Мэй Чансу и на мгновение касается губами губ — легко, точно лепесток, опускающийся на воду. Отстраняется, поднимается на ноги, опираясь рукой на чайный столик, и кричит в глубь дома: — Лекарь Янь! Кто-нибудь, позовите лекаря Яня сюда! На пороге появляется обеспокоенный Ли Ган. За его спиной маячит Ле Чжаньин, оценивая ситуацию. Беспокойство на лицах обоих с трудом прячется за дежурной вежливостью. — Глава, лекарь Янь уже занят изготовлением микстуры для принца. — Хорошо, — Мэй Чансу на мгновение прикрывает глаза. — Можете идти. Все в порядке. Цзинъянь чувствует, как холодная узкая ладонь ложится ему на плечо, тонкие пальцы пробегают по шее знакомым жестом, а следом — густой белый мех укутывает плечи теплом. *** Лекарь Янь ставит перед Цзинъянем деревянную плошку с густым отваром, отвратительным даже на запах. — Это обязательно? — сипло спрашивает Цзинъянь. — Я же уже говорю. — Обязательно, — ворчит лекарь Янь и почти впихивает такую же плошку в руки господина Су. — Это лекарство, а не лилейный суп вашей достопочтимой матушки, ваше высочество. Вот и принимайте как лекарство. Господин Су покорно делает глоток и корчит кислую мину, знакомую Цзинъяню с детства. — И вот так — каждый день по нескольку раз! — понизив голос и кося глазами на хмыкающего скептически лекаря Яня, признается господин Су. — Невыразимая гадость! Цзинъянь не может удержаться от улыбки при виде этой гримасы. Потом поднимает пиалу, залпом выпивает горькое содержимое и прикрывает лицо рукавом. — Ужасная гадость! — хрипло соглашается он, и голос звучит намного яснее. — Я выдам вам с собой настой в пузырьке, — наставляет лекарь Янь. — Выпьете перед сном и еще с утра и забудете о том, что что-то болело. Цзинъянь обреченно кивает. А лекарь Янь тотчас напускается на Мэй Чансу: — А ты, такой-сякой мальчишка, почему до сих пор не допил? Сказано же тебе, одним глотком надо! — Горькое! — жалуется господин Су, но лекарь Янь неумолим. Забирает пустые плошки с лекарствами, назидательно покряхтывая, и уходит, оставляя пациентов наедине друг с другом и страданиями. Цзинъянь и Мэй Чансу переглядываются и начинают смеяться — негромко, но с искренней радостью веселья, разделенного на двоих. — Тоже вспомнил, как тетушка заставляла нас пить горькие отвары при простуде? — отсмеявшись, спросил господин Су. — И ты не хотел их пить, и мне приходилось героически делать это первым, чтобы подать тебе пример! — подхватывает Цзинъянь. Они смотрят друг на друга — и Цзинъянь не может понять, как это: не узнал? Столько времени рядом, бок о бок, столько жарких споров и планов, а все равно не узнал, не заметил ничего за своим ослепляющим горем, с которым сжился за эти годы, как со второй кожей. И принимать правду так же болезненно, как сдирать эту кожу. Су Чжэ смотрит на него, улыбаясь немного грустно. — Пойдем, прогуляемся? — спрашивает он. Цзинъянь кивает и одним движением поднимается на ноги, чтобы господину Су — сяо Шу! — была рука опереться. Они выходят в сад, прогуливаются бок о бок по аккуратным дорожкам, и за неспешностью прогулки угадывается напряжение, от которого воздух между ними едва только не звенит. — Я знаю, у тебя много вопросов, — говорит, наконец, господин Су, не глядя ему в глаза. — Но ответы ты получишь не сейчас. Я расскажу тебе все однажды. Обещаю. Но позже. — Один вопрос я все же задам, — выдыхает Цзинъянь, и Мэй Чансу поворачивается к нему, касаясь рукой руки. — Так надо, Цзин, — отвечает он. — Поверь, мое сердце мучилось не меньше твоего. Но ты так важен. Твое спокойствие и терпение... Знай ты раньше, что я — это я, ты стал бы волноваться, отвлекаться на меня... А мы не может этого допустить. И сейчас все усложнилось. Нам придется быть вдвойне... осторожными. — Я справлюсь, — обещает Цзинъянь, и его прямой взгляд вспыхивает решимостью. — Ты хорошо меня научил. Но вопрос у меня другой. Мэй Чансу выглядит растерянным. — Правда?.. — Да. Насколько серьезно ты болен? Чансу досадливо поводит плечами — этого вопроса и надеялся избежать, но уж слишком хорошо принц навострился расставлять силки. — Моя болезнь неизлечима. Но я в порядке, и моих сил хватит, чтобы достигнуть наших общих целей, — он чуть сжимает пальцы на ладони Цзинъяня. — А об остальном мы с тобой поговорим потом. Сейчас все силы надо бросить на дело. И тебе надо думать о справедливости. Об армии Чиянь и наших друзьях. И о принце Ци. Не обо мне. — За эти годы не было ни дня, что я бы не вспоминал о тебе, — хрипло шепчет Цзинъянь, переплетая пальцы. — Там, в Ланчжоу, день за днем я выстраивал план мести, — еле слышно произносит Мэй Чансу в ответ. — Но мысли мои все равно обращались к тебе. Если бы ты только знал, как я тобой горжусь... Цзинъянь вздрагивает — и тянет его к себе, переплетая рукава, и в тишине, окутавшей их, нет ни тревоги, ни печали. Лишь ожидание звенит музыкой ветра над крыльцом. Когда Цзинъянь спускается в сумерках в тайный ход, голова у него идет кругом от всех свалившихся разом новостей, но сердце словно освободилось от ледяной хватки тоски и бьется ровно и мягко, а на губах тает вкус полыни и лекарственных трав. *** Привычное безветрие — река переливается под невидимым солнцем яркими бликами, ярко-зеленая трава тянется к небу, голубому и ясному, без единой тени облаков. Туман рассеялся, и на другом берегу реки отчетливо видны высокие крепостные стены. Цзиньлин. Цзинъянь стоит на берегу и смотрит на молчаливо возвышающуюся вдали столицу. Холодные тонкие руки обвивают его за пояс. Цзинъянь накрывает его ладони своими и крепко сжимает. Несколько минут — или даже часов — они стоят молча, не шевелясь, наблюдая за спокойствием недвижимой реки. В оглушительной тишине слышно, как неровно бьются два сердца. Сяо Шу прижимается грудью к его спине, вскользь касается губами уха и произносит голосом Мэй Чансу: — Мы победим. Мы обязательно победим. Осталось недолго. Совсем скоро мы восстановим справедливость и доброе имя наших родных и друзей. Армия Чиянь и принц Ци обретут покой. Мы вместе справимся и сделаем то, что должны. И тогда — я обещаю тебе! — ветер поднимется снова.