Я буду рядом, пока не заснешь...

      Проходя мимо ее палаты, через щель приоткрытой двери я услышал тихий плач — и остановился как вкопанный…       Я часто заходил к этой пациентке: поменять простыню, обновить воду в вазе. Цветы ей предоставила больница, а не кто-то из родни или знакомых; слабое утешение для тщетно ожидающей пересадку сердца… Она не получит его в срок, перед ней в очереди еще несколько человек, а сердце — дефицитный орган.       За пятьдесят лет, худая, высокая, с химическими короткими черными кудрями, она всегда выглядела отстраненной, безэмоциональной, поглощенной читаемой книгой, чуть надменно необращающей внимание на медперсонал, вечно снующий туда-сюда. Но, наверное, за каждым стеклом, каким бы толстым оно ни было, копится и копится вода, однажды с треском прорывающаяся наружу…       Я хотел постучать — костяшки замерли в дюйме от двери. Беззвучно открыл ее и, держась за ручку как за перила опасной скользкой лестницы, произнес:       — Ванесса… — К чему официоз, когда человек так горько плачет. — …к Вам можно зайти?..       Отвернувшись — уж насколько позволяли это сделать трубки да немощь умирающего тела, — она наскоро утерла глаза и опустила голову обратно на подушку, по-прежнему избегая смотреть в мою сторону, только на сей раз от стыда за чисто человеческую слабость.       — Чего опять хотите? Мне ничего не нужно…       — Я знаю. Простите, что побеспокоил. Я хотел поговорить.       Кажется, последнее озвученное слово ее столь сильно удивило, что она даже обратила зеркальный, серебряный взор на меня: давненько ей не доводилось его слышать.       — По…говорить о чем? — подозрительно, но все же живо поинтересовалась она.       — О чем угодно, — пожал я плечами и, зайдя, прикрыл за собой дверь. Свет из коридора ударился о нее, у пола для него не осталось даже малехонького лаза. Сбоку от кровати на тумбочке горела пузатая белая лампа, бросала разбавленное сияние на бесцветные стены, такое же постельное белье. Утробно гудела медицинская аппаратура по другую руку от больной. Я сел в неудобное твердое креслице с издевательско-низкой спинкой — в свет лампы да недоверчивых красивых глаз. — О чем Вы захотите поговорить.       — Если бы уж и хотела побеседовать с кем-нибудь, то уж точно не с незнакомцем, меняющим мне судно…       — Считаете людей моей профессии недостойными Вашего внимания? — добродушно, с улыбкой, без тени обиды полюбопытствовал я.       — Нет, все работы важны. Но уж слишком интимные у нас с Вами отношения выходят для светских бесед.       Я кратко рассмеялся, ее бумажные губы дрогнули тоже. Приятная женщина.       — А с кем бы хотели поговорить?       — С кем хотела бы, того уже нет, — сказала она как отрезала, следом тяжко, глубоко вздохнув. Ее взор скользил прочь от цветов, словно те напоминало о чем-то остром и ржавом. — Мой муж умер десять лет назад. Единственный человек, с которым было одинаково приятно хоть говорить по душам, хоть танцевать на раутах, хоть лежать без единого слова в полнейшей темноте…       — Соболезную Вашей утрате. С годами, выходит, потери раскрываются полней…       Она вгляделась в меня со строгостью экзаменатора. Удовлетворенно расслабилась на жестком облаке, обряженном в наволочку, убедившись, что уста мои покинули не пустые слова, а искренние чувства. В минуты молчания она дышала сперто, сбивчиво, будто валун полеживал на ее едва вздымающейся груди. Оттого я не знал, что милосерднее: продолжать разговор, развлекать ее сознание, мечущееся в сжимаемой прессом клетке, или не позволить в беседе тратить воздух, и без того скудно питающий кровь. Выбрал нечто среднее — протянул кислородную маску, из раза в раз откладываемую Ванессой то ли от чистого мужества, то ли от отрицания слабости безнадежно поврежденного тела. Она делала при помощи нее долгие глубокие вдохи редко, даже если мы сидели молча под издевательское тиканье настенных часов.       — Мы с Джоном познакомились на благотворительном балу, устроенном моим отцом… — слабо улыбнулась она в никуда, приспустив вновь кислородную маску. — Я опоздала. Спустилась по длинной широкой лестнице — как какая-нибудь Золушка, а он меня заметил… Сразу не подошел, но через минут пятнадцать приблизился, ни представился, ни извинился за то, что отрывает от разговора с подругами, как того требовал этикет, — даже спустя столько лет бесповоротно очарованно усмехнулась Ванесса. — С возмутительной серьезностью глядя в глаза, сразу выдал: «Вы — самая восхитительная девушка, которую я только встречал. Если Вы откажетесь потанцевать со мной, для меня это будет настоящая трагедия». И молча, не моргая, протянул свою большую, надежную ладонь… Подруги, помню, захихикали, а я стояла, остолбенев, смотрела на него с приоткрытым ртом — и не могла поверить, что вижу перед собой человека, про которого искренне хотела бы сказать ровно то же, что и он обо мне только что…       — Вы потанцевали с ним? — сердечно улыбаясь, спросил я.       — У, небось, сотню раз! — ведь с того момента мы с Джоном были вместе.       …Познакомились как в сказке. «И жили они долго и счастливо!» — пока смерть не разлучила их, как в пророчащей неизбежную трагедию брачной клятве… Прерываясь на шумные, хрипящие глотки живительного кислорода, Ванесса рассказывала мне историю прекрасной, кошмарно короткой любви. О паре влюбившихся с первого взгляда людей, что с каждым проведенным вместе днем любили друг в друге все больше и больше то, что взорам их было на том балу недоступно. Паузы частили, женщина прижималась меловым лицом к маске, как припадала прежде к бокалу с вином, неспособная смириться с той, новой, одинокой, леденящей реальностью. Не беседа ухудшала ее самочувствие, а тиканье проклятых настенных часов…       — …«Спокойной ночи, ангел…» — как обычно прошептал он мне на ухо в тот раз… Мы прижимались друг к другу горячими обнаженными телами, уж извини за подробность… Его широкое крепкое предплечье было под моей шеей… лоб — у моего лба… Он накрывал меня собой так же, как делал по жизни — прятал от любых невзгод… Лег рядом, вплотную, и я заснула… а когда проснулась, его рядом не было… Я нашла его этажом ниже, у подножья лестницы… Мне сказали, он упал с нее, уже будучи мертвым… Аневризма… Вот бы и мне так… — проронила она, закрывая глаза под тяжестью смертельной сонливости. — …без больниц и прочих мучений…       Я ненавидел часы за бессердечный отсчет, а себя — за молчание, за гулкую пустоту в черепной коробке…       — …Прекрасный вечер, правда? — устремил я затуманенный взгляд в потолок. — Вы доехали по сверкающему витринами городу без пробок; водитель с учтивым поклоном открыл Вам дверь, и, подобрав длинный подол черного, усеянного звездной крошкой платья, Вы покинули салон, вошли в парувековое, опирающееся на колонны здание, следом — в роскошный просторнейший банкетный зал… Гости были заняты собой, Вам тоже не было до них никакого дела, потому что к подножию лестницы — в шаг с Вами — навстречу шел Джон в Вашем любимом, особенно сильно приталенном смокинге. Вы еще не достигли последних ступеней, а он уже, ведя Вас любящим взглядом, протянул ладонь. Ваши пальцы коснулись друг друга; вместе они ощущались куда естественнее, чем врозь… Этим вечером вы будете танцевать, даже если музыка смолкнет, а электрические свечи под далеким потолком — погаснут…       — Джон… — глухо простонала Ванесса в кислородную маску, не подымая налившихся свинцом век и уж тем более будучи не в силах оторвать голову от пленившей ее подушки. Пальцы дрогнули поверх одеяла; руки были уже слишком тяжелы и не слушались…       Я придвинулся ближе к кровати, нерешительно сжал ее пальцы, отчего они тотчас расслабились, убаюканные псевдородным теплом.       — Спокойной ночи, ангел… — как можно отчетливее и громче прошептал я (дабы краски обыденно звучащего голоса не выдали подлой подмены). — Я буду рядом, пока не заснешь…