Начать сначала

У океана Шейн бывать не любил. Приходил, конечно, на деревенские праздники. От супа на Луау отказывается только дурак. Да и на танец светящихся водных штуковин посмотреть — какое-никакое, а развлечение. Но в остальное время этот тихий плеск и бескрайняя голубизна навевали на Шейна тоску и лишь напоминали, как далеко от цивилизации он осел. Утро выдалось тихое: никто ещё не выбрался на прогулку из своих домиков. Вода не прогрелась, чтобы привлечь детвору; даже солнце только-только всходило, и любители позагорать придут через часок-другой. Доски скрипнули под тяжестью шага, разукрасились влажными следами ног. В раннее время тут сыро что летом, что осенью. Волглый песок сменился кругляшами камней — бордюрчиками, окружавшими небольшие озерца, и Шейн снова ступил на доски. Силуэт сидящей на краю помостов подруги очертился, хоть солнце и старалось слепить глаза. Чем дальше Шейн отходил от берега, тем шумнее становилось. Океан звучал громче, ему отвечали птицы: чайки, кружащие в поисках еды и облепившие бочки с отходами, и голуби в клетках, непонятно для чего тут стоящие. Может, какой праздник новый готовят? Блики утратили своё невыносимое сияние, и рядом с женской фигурой Шейн различил пару ящичков с бутылками. Рот привычно наполнился слюной, но наваждение удалось отогнать. — Холодненькое, — сообщила Холли и сделала жадный глоток. Это всё парадоксально напоминало их первые посиделки. Только пили они тогда у озера. И близилась полночь. И он разнылся, как побитый щенок. Сегодня жаловаться на жизнь Шейн не планировал. Это вообще Холли его пригласила. Стряхнув движением головы неприятные ассоциации, он отказался. Пить ещё рано. Холли вдруг пристально на него посмотрела и ухмыльнулась, а затем протянула баночку с джоджа-колой. Вот это оказалось — что нужно! Прохладная сладость смягчила вчерашнюю горечь, засевшую на языке, и освежила голову. — По какому поводу мы тут? — почти дружелюбно поинтересовался Шейн. Ему всё ещё порой становилось неловко рядом с подругой. Из-за грубостей, которые он наговорил, пока не понял, какая она неплохая, в сущности, девчонка. И из-за резкостей, которыми оценивал её жизненные ходы. Наворотила Холли за год в Стардью многое… — Я начинаю новую жизнь, — спокойно и как-то непривычно безэмоционально сказала она. — Твой развод вроде неделю назад как был? И мы уже пили по этому поводу, — не понял Шейн. Всю неделю город полным составом смотрел на Холли, как на последнего человека. На самом деле, и раньше поглядывали, когда ходили слухи о её шашнях с местными холостяками, шушукались и бросали осуждающие взгляды. Но после развода Холли объявили настоящий бойкот. Больше никому не нужны были свежие овощи и фрукты с её фермы, детям запретили с ней здороваться, даже Пьер, обслуживая её в магазине, делал это, не произнося ни слова. А Шейн её не винил. Он же не знал, как и что у сельчан за закрытыми дверьми творится. Да и в души заглядывать не умел. Сплетни слушать — дело последнее. В конце концов, она оставалась ему подругой, с которой приятно выпить после работы. Да и не забыл он, как она рядом оказалась, когда попытка смешать отчаяние с лошадиной порцией алкоголя чуть не оказалась успешной. После её слов на том обрыве Шейн понял, что не убьёт себя. По крайней мере, пока Холли рядом. Даже если они будут просто молча выпивать по кружке пива вечером, ему этого хватит. Даже если она продолжит охмурять местных. Если снова выйдет замуж… Глубоко в душе он даже рад был её разводу. Только знать об этом, конечно, не стоило ни ей, ни кому-то из Стардью. — Мы отмечаем моё новое начало, — ухмыльнулась Холли. Горько, так, что некрасиво сморщилось обычно приятное лицо. — Это как? — не понял Шейн. — Съезжаешь, что ли? Ты это прекрати! Если местные беспокоят, потерпи чуток. Когда Пенни застукали обжимающейся со старшим братом её же ученика, ей тоже всякие гадости говорили. Потом угомонились. — Сравнил тоже, — фыркнула Холли. — Пенни — местная недотрога, ей всё простить готовы. А я… — Да уж. Ты постаралась на славу. Кстати, про тебя и Сэма я тоже слышал. Сколько в этом правды? — В этом много неловких глупостей. — Она издала нервный смешок и с жадностью прикончила бутылку. — То есть, может, он на что-то и рассчитывал. Но я, насколько помню, просто пришла забрать запись их альбома. В конце концов, это же мой любимый жанр! И я вдохновила ребят выступать и записываться. Только вот время для визита выбрала неудачно. Зашла после работы на ферме, вечерком. А тут его мать в дверь стучится. Казалось бы — ну что такого: взрослые люди, просто беседуют о музыке. Ничего не намекало. А он, как школьник, перепугался. Прячься, говорит, в кровать. Она у него там в углу стоит, хрен разглядишь. У меня от усталости башка не соображает совсем, вот и полезла под одеяло. Ну а матушка у него, как видно, глазастая. — И языкастая. Не отнять. Холли засмеялась, и Шейн почувствовал, что напряжение немного оставило её. Повод порадоваться. И выпить — он всё же потянулся за пивом для себя. — Итак, — сказал он. — Ты хотела рассказать ещё о чём-то? Пристальный взгляд стал для него неожиданностью. Было в нём что-то… решительное, что ли. — Обо всех. — Всех — ком? — Всех сплетнях, — объяснила Холли. — Про Сэма я сказала. Хочу и о других. — Слушай… — Шейн замялся. Это всё могло обернуться очень неловким пьяным разговором, после которого и видеть друг друга не хочется. Так что он попытался его пресечь: — Я слухам не верю. И в личную жизнь твою лезть, как другие, носом не стану, если тебе неприятно. — Но я хочу, — оборвала его Холли, — объяснить. Тебе. Потому что если кто и поймёт, то ты. Вздохнул Шейн про себя. В конце концов, он был ей обязан. И его-то пьяные откровения Холли выслушивала, не осуждая. Пора возвращать должок. — Валяй. Только выпить ещё — не помешает. Он с отточенной годами лёгкостью прикончил первую бутылку. Подхватил следующую, скрутил привычным движением крышку; Холли тем временем уже перешла к следующей истории. — Про Харви тоже всё врут. Как я знаю, он тоже всё отрицает. Но ты же знаешь, насколько готовы извратить правду жадные до сплетен жители крошечного городка, где интрига года — отравят ли суп на Луау. Шейн охотно кивнул. Его это однообразие глухомани тоже периодически подталкивало выбираться в город. Но сарафанному радио он предпочитал поход на игру или рок-концерт. На выступление того же Сэма с друзьями он сходил с удовольствием. — Так вот, — продолжала тем временем Холли, — всё началось, когда я притащила тебя к нему полумёртвым и проспиртованным. Он говорил, много. Сначала о тебе и том, что страдает не столько организм, сколько душа. Потом он предложил кофе, мы поднялись в его квартирку. А там… Ой, комната ребёнка, мечтающего стать пилотом. Модели самолётов, фотографии самолётов, книги о самолётах, лётные карты, радиостанция… В общем, заметив, как меня это всё удивило, Харви признался, что с детства мечтал летать. Но зрение и здоровье… Ну, понимаешь? Ох, он к тому же и высоты боится! Забавно, правда? Только не говори никому! Я обещала молчать. Итак, бедному Харви пришлось идти в доктора, а страсть осталась. Ну я и сказала, что видела тут по телевизору рекламу прогулок на воздушном шаре. Не самолётом управлять, конечно, но всё же. Мол, к нам даже из города приезжают ради такого развлечения. Харви сначала перепугался, засмущался, отнекиваться стал. А потом такой говорит, что я права. И надо избавляться уже от этого страха детского. Назвал это… м-м-м… кажется, «терапией погружения». И попросил с ним вместе полетать. Вроде, вдвоём не так страшно, а про секрет только я знаю. Ну не отказывать же! Мы и полетали. Пару раз его там, наверху, накрывало, как я и ждала, но потом док взял себя в руки. Только к возвращению всё равно был весь красный, вспотевший, и трясло его. Кто-то заметил, как мы возвращались. А может, владелец шара всем в баре разболтал. И пожалуйста — у доктора наконец-то было свидание с девушкой! — Так, может, это реально было свидание? — решил уточнить Шейн. — Если б так, наверное, Харви потом как-то намекал на свою симпатию. А мы с ним только про всякие врачебные дела и мои осмотры и говорили. — Холли пожала плечами и прикончила своё пиво. Солнце подходило к зениту, подкрашивая лёгкие волны белым и жёлтым. Всё вокруг блестело, раскричались чайки, отправляясь на поиски рыбы. Доски и песок просохли и нагрелись; жар с берега грел спину, а морской ветерок холодил лицо. Может, и стоит выбираться сюда чаще, подумал Шейн. — Кто следующий? — спросил он сухо. — Алекс, — пожала плечами Холли и хохотнула. — Это было быстро и просто. С такими, как Алекс, не бывает чего-то серьёзного. Волейбол в бикини, вечер на пляже, лёгкое вино и сладкое мороженое, болтовня ни о чём, жаркий секс у кромки воды… — Только без подробностей, — поморщился Шейн, сам думая, что в жизни бы не смог устроить для женщины подобную романтику. Даже для такой, как Холли. Даже если бы захотел. Может, он и хотел. И потому так неприятно было слушать о чужом успехе. — Но ничего из этого не вышло, — послушно свернула в другую сторону Холли. — Мы решили остаться друзьями. Правда, дружить с Алексом странно. Говорит он только о спорте. Нет, справедливости ради, он пытается порой… читает какую-нибудь книгу и пробует обсуждать, но… Да, получается глупо и смешно. И знаешь, я всё-таки кое-что в нём очень уважаю. Неудачи его не расстраивают, не смущают, не останавливают. Только заставляют стараться усерднее. Он считает, что должен быть сильным, справляться со всем, что преподнесёт ему жизнь. И верит в себя. — Да. Не то что некоторые. — Ой, не ной только! Сам же мне недавно говорил, что твоя жизнь не так уж и плоха. Мы всё ещё ждём результаты конкурса с видео. Уверена, твой ролик победит. А голубые куры? Идея полностью себя окупила. Пьер говорит, что заказы приходят не только из соседних деревень, но и из Зузу-сити! Марни и Джэс гордятся тобой. — И ничего этого не было бы, если б не твои пинки. — Шейн взял третью бутылку. — Не обесценивай свои достижения, Шейн, — серьёзно сказала Холли. — Ты многого добился. И сам не раз помогал мне. Вот сейчас. Ты думаешь, хоть кто-то, кроме тебя, со мной разговаривает? Да только отшельник Лайнус! Так что кто знает, не оказалась бы я на том же обрыве, с теми же мыслями, если бы не ты. От её слов становилось неловко. Если думать над ними всерьёз, не один день уйдёт. Тут разбираться надо, вспоминать, в какой момент всё рухнуло, а потом по чуть-чуть начало выправляться. Сколько в этом его, Шейна, заслуги, а сколько — опоры на близких. Он предпочитал и вовсе не думать. Всё пока хорошо, и слава богу. Чем проще, тем лучше. Как по его мнению, так Холли тоже бы эта точка зрения не повредила. Угомонятся все. Но если ей надо выговориться… Пусть. Только надо бы вернуть её к теме. — Ладно, закончим обмен любезностями, — хмыкнул Шейн. — Переходим к следующему кавалеру. — Следующим был Эллиот. — О, а вот и муженёк. — Да-а-а… — Холли вздохнула. — Опять же, всё получилось глупо. Но в этот раз это оказалось не каким-то общим недоразумением или недопониманием. Это была моя глупость и моя ошибка. Просто… Эллиот казался таким галантным. Спрашивал советов, и я чувствовала себя значимой. Угощал вином, а не заказывал его у меня оптом. Он посвятил мне книгу! Ты же должен помнить, приходил послушать главу. И в итоге… когда писатель говорит, что рядом с тобой он впервые растерял все слова, сложно не поддаться очарованию. Всё пошло слишком быстро. Он ухаживал, я отвечала, и свадьба казалась логичным следующим шагом. Особенно когда в доме тебе оборудуют детскую. Словно всё подталкивало к этому. Семейная жизнь, дети, он пишет книги, я сажаю цветы. — И раз всё было так идеально, почему же кончилось плохо? — Ответ Шейн, конечно, знал. А если не знал, то догадывался. Но в общих чертах. Детали, само собой, оставались лишь между бывшими супругами, а общество заполняло лакуны в картине рухнувшего брака сочными и мерзкими подробностями. Шейн и рад был бы их не слышать, да дорогие соседи ежевечерне смаковали их в том же салуне, где он отдыхал от работы. Гадость ввинчивалась ему в мозг и не желала оттуда убираться. Может, сейчас, когда Холли расскажет, как оно на самом-то деле произошло… — Известно почему, — пробормотала она, отворачиваясь. — Из-за Себастиана. Тут слухи не врут: изменила я. И пусть меня теневой народец раздерёт на куски, если я не сожалею о том, что сделала. Обо всём! Но для начала — Себастиан, да. Хмыкаешь? Я тоже поначалу хмыкала. И нос воротила. Думала: выпендрёжник, с людьми общаться не хочет, а вырядился так, что не пялиться невозможно. Потом к моей неприязни добавилась злость. Он вешал объявления на доску пару раз, как и другие. Только вот остальных найти не проблема, а этот заперся в своей комнате — и не выходит, хоть до ночи стучись. Зачем тогда просьбы о доставке, а? Но потом вроде выползать начал. Пересеклись пару раз, обсудили его заказы. Интересные ведь. И сам он оказался… интересным. Глубже, чем на первый взгляд. А вся эта краска на волосах и чёрная одежда — маска, наверное. Чтобы люди решили для себя, судили про себя, а в душу не лезли. И ведь Себастиану действительно было тяжело. Весь этот маленький городок тяготил его. Казалось бы: меньше людей — легче остаться одному. Но у него не получалось. Мать пыталась его исправить, отчим — высказать своё мнение, сестра — может, и искренне поддержать, да методы у всех были не те. Даже друзья воспринимали его не всерьёз; считали, что он — ещё неперебесившийся подросток с глупыми мечтами. А ведь мечты-то оказались самыми простыми — немножко уединения. В одиночестве, в монотонной работе, среди безликой толпы в большом городе. И понять это мне не составило труда, когда он рискнул открыться. Признаться, таким Себастиана Шейн не видел раньше. Да и вообще не думал о нём, если уж на то пошло. Но раз уж Холли говорила, что парнишка не показушник, а никем не понятый страдалец, то, наверное, всё так и есть. Только вот что её в этом привлекло? — Не замечал, чтобы ты так же стремилась к одиночеству, — отметил Шейн. — Неужто вы сошлись на этом? — Ну естественно нет! — чуть ли не фыркнула Холли. — Но я поняла его. Одна из всей долины Стардью. И как-то неожиданно я почувствовала, что это ответственность. Раз я нужна ему, то просто должна, обязана быть рядом. — Смахивает, прости, на чувство жалости и нечто нездоровое. — Сейчас я тоже так думаю, но тогда… Это ведь было приятно — чувствовать себя необходимой, единственной, спасающей, слышать благодарности, видеть, как улыбается человек, чьё лицо всегда хмуро. Шейн неопределённо дёрнул плечом, хотя в принципе понять Холли было несложно. — В общем, — продолжила она, — тут, как и с Элиотом: одно за другое, и чувства сами меня толкали. Словно кто-то вёл меня за руку по тропинке в одном направлении. — И куда ведёт тропа из жалости? — спросил Шейн. Прозвучало довольно жёстко, но он не смог сдержать неодобрение. Оно всё же прорвалось. А он всё же не остался беспристрастным, хоть и собирался. — К изменам, которые рушат браки и делают несчастными обманутых. К чувству вины у того, кого пожалели. К невозможности для изменщицы посмотреть в глаза кому бы то ни было честно и без стыда. Теперь Шейн рассердился на самого себя. Ну что стоило чуточку усилить контроль и не задавать вопрос столь язвительно! Девчонке и так досталось. Если ещё и её сожрёт этот мерзкий зверь, который зовётся депрессией… Шейну её не вытащить. А другие и не захотят. Но что-то в голосе Холли обещало, что она шагает вовсе не к печальному финалу. — Но я всё исправлю. Вот оно. Решимость и уверенность. Интересно, как она собирается это делать. — Каким, позволь спросить, образом? — озвучил свои мысли Шейн. — Волшебным, — улыбнулась Холли, голос и лицо её озарились безмятежной обречённостью. Кажется, проблемы всё-таки сокрушили её разум. Или она просто напилась. Пока Шейн раздумывал, как бы тактичнее предложить сходить к мозгоправу, Холли засмеялась. — Знаю, что ты в это не веришь, — сказала она. — Ты не встречал ничего, «что не могла бы объяснить наука». Но ты встретишь. Завтра. Только не узнаешь это волшебство, потому что все забудут меня. И у Элиота никогда не будет воспоминаний о неудачном браке. У Себастиана — о неловком романе из жалости. У всех — о гуляке-фермерше. — А у тебя? — выдавил единственное, что смог, из себя Шейн. — Я за всё случившееся в ответе, мне и помнить. И это правильно! За всеми этими дурацкими романами и интрижками я ни разу не любила и, уверена, не была любима. Потому что свои чувства Эллиот придумал, словно очередной роман, Себастиан не распознал в них благодарность, а я… Я искала не там, а чтобы найти, нужно помнить об ошибках. — И где же нужно искать? — спросил Шейн. И тут же чертыхнулся про себя — надежда в голосе звучала слишком явно. Скрипнули мостки — Холли поднялась на ноги. Её качнуло, должно быть от большого количества выпитого. Она взмахнула руками, но это не помогло — неуклюже её склонило над водой. Шейн успел поймать. Сначала за локоть, потом притянул к себе за талию, даже не заметив, как сам оказался на ногах. Убедился, что оба они стоят крепко, и с сожалением отпустил. — Теперь-то я знаю где, — сказала Холли, глядя ему прямо в глаза. — Даже искать не буду. Но мне веры нет. Не могу я просить настоящего чувства после года игры в героиню дамского романа. — Можешь. Шейну не нравилась эта её затея. Велик был шанс, что, наобещав лёгкую чистку совести, Холли просто водят за нос, тянут из неё деньги, используют. Вдруг всё выйдет боком и что-то случится с ней самой? Но она не хотела прислушиваться к советам. Впрочем, спор продолжать Холли тоже не хотела, она сделала десяток неровных шагов и неожиданно открыла клетку с белыми голубями. Птицы, оглушительно крича, рванули в небо и словно бы растворились в свете солнца. Холли издала жалобный всхлип, а затем сразу рассмеялась — надолго, так что сразу стало понятно: это не от веселья. — Думаешь, эту выходку тебе тоже забудут? — аккуратно сказал Шейн. — Уже забыли, — ответила она. А он её слов не понял, но расспрашивать не стал. Не говорит — значит, так надо. В бар сегодня он не пошёл; лежал в постели, ворочался, чувствуя, как выпитое разъедает его мозг болью, и ждал. Он так и не решил, верит ли в слова Холли. Да, местные поговаривали и о волшебнике, живущем в башне, и о таинственной ведьме, способной за жестокую цену выполнить любое желание. Но разве не это страшилки скучающих обывателей? А вдруг?.. Вдруг всё сбудется, и он вот-вот забудет всё, что связанно с Холли? Этого Шейн не хотел отчаянно. Пусть другие осуждали, ненавидели, захлёбывались злостью и обидой, он не чувствовал ничего подобного. И он был уверен — теперь Холли не даст себе совершить очередную ошибку, пускаясь на поиски любви там, где той не вырасти. Но проходили минуты, затем часы, уже перешагнуло за полночь — ничего не происходило, только мысли, как это часто бывало перед самым засыпанием, путались, превращались из слов в картинки, бессмысленные и непонятные. А утром пришло время собираться на праздник весенних танцев. Пылившаяся год в шкафу синяя рубашка никак не хотела проглаживаться и застёгиваться. Еле-еле стянув её на себе, Шейн решил, что подходить к зеркалу — затея глупая. Видать, с прошлой весны он набрал пару килограмм. Надо было раньше спохватиться и попросить Эмили перешить пуговицы. Или сшить ему новый костюм. Но, как и всегда, Шейн тянул до последнего, а потом вовсе — позабыл о празднике. Всё равно он ходил туда ради бесплатных угощений и молодого вина, а танцевал, только если Эмили уж очень упрашивала. Может, хоть в этом году найдёт себе кавалера приличнее? Этот праздник был одновременно похож и не похож на предыдущие. То же место. Люди стоят, Шейн мог поклясться, на тех же местах. Знакомые разговоры: опять тётушка нагло врёт, что одинока, хотя весь город в курсе её романа с мэром; Вилли, по обычаю, бурчит о пропущенной рыбалке; Пэм ведёт опрос соседей, пытаясь найти, с кем бы выпить. Шейн уже хотел пойти предложить свои услуги, но тут увидел её. Она спряталась ото всех в единственной тени на поляне — под огромным дубом, старый ствол которого старательно украсили гирляндами и заставили кадками. Одежда на ней была такой грязной, будто это она, а не Эвелин украшала накануне поляну, сортировала по горшкам рассаду и цветы, двигала с Гасом столы. И всё же именно она притягивала взгляд и не отпускала. Шейн поймал её за руку, когда Льюис звал молодёжь занимать места для танцев, а она уже собиралась перейти в угол огороженной площадки для зрителей. — Холли, — сказал он и чуть не оступился под изумлённым взглядом. Но устоял. — Будешь моей парой на этих танцах? — спросил Шейн. Никогда он не просил никого потанцевать с ним. Это Эмили всегда уговаривала его составить ей компанию. Сегодня об Эмили он почти не помнил. Он вообще ни о ком не помнил и не думал, кроме Холли, после того, как она попалась на глаза. — Прости… Но мне сказали, что незнакомку на танец никто не пригласит, сначала нужно хорошо узнать друг друга… — непонимающе пробормотала она. Шейн усмехнулся и вытянул Холли в незатейливую весеннюю музыку, обхватил за талию, наклонился к уху и прошептал: — Какая же ты незнакомка? Только вчера мне все секреты свои выложила! Вокруг в повторяющемся из года в год ритме двигались пять пар. А шестая, разрушив негласный порядок, застыла прямо в центре огороженного лужка. Холли, всё ещё полностью растерянная, с трудом подбирала слова. — Но они… Никто не вспомнил! Они знали, что я новый фермер, но ничего не помнили, как и обещала ведьма. Почему ты?.. — Потому что они тебя не любили, а ты не любила их, — просто ответил ей Шейн. Мэр недовольно требовал прекратить нарушать порядок. Хэйли, ежегодная королева Цветочных Танцев, верещала, что ей не дают себя показать. Удивлённо охали остальные. Шейн их не слушал и не слышал. Ему было плевать, что день испорчен для всех жителей Стардью. Главное, что сегодня Холли смогла начать ту жизнь, которую на самом деле хотела. И не она одна.