На осколки

Сердце колотится где-то в глотке. Мысли о смерти вдруг отошли на задний план, а их место заняло что-то достаточно странное. Что-то темное. Я видел это что-то в глазах Сони, когда этот придурок нашел меня на обрыве в компании деструктивных мыслей и пустых пивных банок. Будто солнце, закрытое луной, его взгляд был тяжелым, холодным, окруженным пылающей короной истинных эмоций. Эмоций, без этой его напускной игривости и радости. Но то, что случилось в этот злополучный день — было чем-то из ряда вон выходящим. А случилось это все из-за девушки с синими волосами. Город Пеликан ждал весну. Сугробы становились меньше под натиском ярких солнечных лучей, а вот мое настроение как всегда пребывало в состоянии штормового предупреждения. Я, расплевавшись с ненавистной работой, на которой меня постоянно мучало стойкое желание набить Моррису наглое хлебало, уже шел домой…хм… на ферму Сони. Почему к нему? Да потому что после истории на обрыве, этот говнюк, заручившись поддержкой Марни, не терпящим возражения тоном заявил, что теперь я буду жить у него на ферме. Присмотр, черт бы его побрал. Хотя, я с превеликим удовольствием выгнал этого всеобщего любимчика спать на диван. И тут в поле зрения мелькнула синяя шевелюра. Эмили была милой, интересной, активной и притягательной девушкой в глазах общественности. Правда в моих глазах она была взбалмошной, надоедливой и шумной идиоткой. Ну, может не совсем идиоткой, но очень близко к этому. — Шееееейн! Меня передернуло от этого возгласа. Эмили бежала вперед, держа в руках смутно знакомый букет. — Я… Мы так часто общаемся, и я подумала, — это бормотание как-то не вязалось с характером местного доморощенного Пако Робан. «Это ты общаешься» — думалось мне, — «А я просто стараюсь не начать материться в голос и не убежать от тебя». — В общем… Это тебе! — она сует свой веник в лицо, а мне кажется, что у меня едет крыша. В любом случае, я всегда придерживался тактики, что проще взять у этой ненормальной подарок, чем полгода объяснять ей, что мне не нравятся все эти камни, цветочки и сладкие пончики. — Эм, хорошо. Спасибо, — я осторожно забираю букет, надеясь, что она от меня отвалит. Вот только девушка вдруг вскрикивает от радости: — Я знала! Знала, что я тебе нравлюсь! — она кидается мне на шею и запечатывает рот поцелуем. Сказать, что я охуел — ничего не сказать. Она лепечет что-то про то, что я теперь ее парень, про дом, детишек и, о боги, про совместные занятия йогой. И тут до меня доходит: сраная традиция очумевших от свежего воздуха провинциалов — дарить особый букет тому, на кого у тебя хер как флюгер поднимается. И, кажется, я ответил взаимностью! Пиздец. Мне требуется почти сорок минут, чтобы отвязаться от нее и объяснить, что меня не интересует ее предложение и вообще я ветошь необразованная и в местных брачных игрищах не бум-бум. Домой я возвращаюсь в отвратном настроении, потому что слезы девушки, да и любые слезы, выбивают меня из колеи. Ох, если бы я знал, что дальше накал идиотии и пиздеца достигнет своего апогея, я бы утопился в ближайшей луже. Он сидел там, на крыльце фермы… Солнце играло в мягких волосах, пока ветер безнаказанно терзал темные пряди. В руках у Сони был нож, которым он строгал какую-то палочку, а у его ног валялись разодранные лепестки весенних цветов и пустые банки из-под пива. Таким, этот ураган энергии и довольства, я еще не видел, правда и вопросов предпочел не задавать. Мало ли что. Я по себе знаю, что днем люди не напиваются до такого состояния без веской причины. Тем более такие люди, как Соня. Мягко ступая по еще не подтаявшему снегу, я ушел в хлев, дабы занять себя чем-нибудь полезным. Буренка Машка гуляла на улице, а мне хотелось сменить подстилку. *** Время клонилось к закату… Хотя, зимой закат всегда наступает слишком рано. Будто солнце устает глядеть на унылый бело-серый пейзаж и спешит скорее улечься в мягкую перину облаков. Я так увлекся, что не заметил, как Машка вернулась в стойло и теперь спокойно жевала свежее сено, прогоняя тишину довольным мычанием. Ровно также я не заметил и Соню, который стоял в дверном проеме, наблюдая за тем, как я раскидываю скирды сена. Когда я взглянул в его глаза… я испугался. Это было что-то новое. Какая-то темная, звериная жажда и почти обреченная решимость. Судя по всему, парень был в дупель пьян. — Значит Эмили, — он подходит ближе, неслышно бормоча себе под нос едва различимые фразы. — Ну конечно… Она девушка, да еще и такая смелая. А я… Блядь… Только сейчас я понял, насколько этот парень, почти год пропадавший в пещерах и умудряющийся в одиночку вести хозяйство, шире меня в плечах. Я сглотнул и отступил на шаг назад, утыкаясь спиной в деревянную стойку. — Соня… блядь… Что не так? — кулаки сжались сами. Вот только бить его мне не хотелось, хотя, с пьяными дебоширами у меня всегда был разговор короток. — Я схожу с ума, — он с прытью пантеры рванул вперед, в два шага оказываясь в моем личном пространстве. — Плевать, даже если мне придется уехать… Срать на все. Чтобы ты достался этой шумной хабалке? Да ни за что! — Ты сам блядь себя слышишь? — вилы летят на пол с глухим звоном. — Я не… Он не дослушал. Обхватив ладонями мое лицо, он впился жадным поцелуем в мои губы. Это голодное скольжение языка, которым он буквально вылизывал мой рот, заставило колени подогнуться. Это чистое безумие. Я уперся ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть его от себя. Но это было похоже на то, как пытаться сдвинуть с дороги автобус. Секунда, и я врезаюсь головой в его лоб, отскакивая назад. Сердце колотится так, будто хочет поставить новый рекорд, руки трясутся, а вот одна своевольная часть тела реагирует, почему-то, крайне заинтересованно. — Проспись, блядина похотливая. Вздрочни, а ко мне не лезь, придурок! — я ненавижу это. Ненавижу это странное чувство, будто в груди идет какая-то жестокая битва. Будто я запил бренди «Наполеон» коньяком «Кутузов», вкусив всю прелесть войны 1812. — Прости… — даже пьяный, Соня контролирует свои действия виртуозно. Он перехватывает меня почти у выхода. Шатен прижимает мою бренную тушку к стене: — Ты сводишь меня с ума, — я чувствую его глубокое, отрывистое дыхание. Он жадно втягивает ноздрями воздух. — Ты пахнешь великолепно. «Ага», — думается мне. — «Он спятил!» Ведь я-то понимаю, что от меня несет хлевом, потом, перегаром и остаточной ноткой одеколона. Шорох, с которым ремень выскальзывает из его брюк, навевает стойкое ощущение паники и сюрреализма. Мне остается только грязно ругаться, пока он стягивает поясом мои руки за спиной. — Пошел на хуй, — мой голос хриплый и испуганный. Как-то не так он должен был прозвучать. — Если только ты хорошо попросишь, — Соня прикусывает нежную кожу на моей шее, обжигая тяжелым дыханием. Его большие, мозолистые ладони ныряют под тонкий хлопок зеленой рубашки. Я чувствую, как из горла вырывается слабый скулеж, когда шершавые пальцы пробегаются по старому, длинному шраму на груди, а потом накрывают соски. Я сдавленно ахаю, когда Соня с силой сжимает чувствительные бугорочки, грубо массируя их. — Прекрати! Остановись! — это звучит так жалко, что мне самому стыдно. Но что я еще могу, когда он начинает вылизывать мою ушную раковину, прижимая так плотно к стене, что становится трудно дышать? — Нет, — сегодня ты только мой. Не дергайся, — колено парня вклинивается между моих бедер, когда Соня рывком переворачивает меня лицом к себе. Мои щеки горят лихорадочным румянцем, потому что я понимаю, что он не мог не почувствовать мою эрекцию. Давление его ноги на член раскатывается волнами отвратительно-желанного удовольствия. — Ты мой, — его ладонь крепко сжимает беззащитное горло, а второй рукой он начинает гладить мой пах. — Не сопротивляйся. Прошу. Мои ноги дрожат, а бедра неосознанно подмахивают горячей руке. Я не могу вздохнуть, подчиненный этой извращенно-болезненной ласке. Молния звякает тихо, будто стыдливо, и мне хочется провалиться сквозь пол под его жадным, изучающим взглядом. От осознания того, что мой насильник видит это: хорошо очерченный стояк, промокшую от естественной смазки ткань нижнего белья и мою дрожь — во рту становится сухо. Хищно улыбнувшись, он медленно стаскивает резинку боксеров, освобождая полностью эрегированный, влажный член. Парень обхватывает пенис рукой, начиная надрачивать в каком-то сумасшедшем темпе. Это почти больно, но невероятное наслаждение заставляет меня стонать в руках того, кому я впервые за долгое время посмел довериться. Шатен задирает рубашку, оголяя мою грудь и открывая прекрасный вид на неровную полосу старой раны и набухшие от непривычной ласки, ставшие слишком чувствительными соски. Он сминает их губами: лижет, кусает, оттягивает, скользит языком по тонкой коже на шраме — продолжая скользить рукой по истекающему члену. Он оттягивает крайнюю плоть, потирая пальцами нежную головку и чувствительную щелочку, сочащуюся от похоти. Я чувствую приближение оргазма, вскрикивая, как дешевая портовая шлюха. Я так хочу разрядки, но он вдруг отнимает руку, заставив меня жалобно всхлипнуть. — Не так быстро, любовь моя. Соня давит на мои плечи сильно, властно, вынуждая опуститься на колени. На краю сознания, я понимаю, ЧТО меня заставят сделать, но смириться с этим не могу. Хочется сбежать, но куда я пойду со связанными руками и адским стояком, торчащим из ширинки. Соня расстегивает джинсы, и вот я уже вижу перед лицом крупный, полностью эрегированный член, остро пахнущий мускусом. Влажная головка мажет по губам, и я неосознанно отворачиваюсь, стараясь уйти от этого контакта. — Давай, сладкий, — взгляд парня тяжелый, застеленный пеленой желания. — Не сопротивляйся. Он с силой поворачивает мою голову, зарываясь пальцами в волосы: не дергает, но и не дает отстраниться. — Будь хорошим мальчиком, открой рот сам, или его открою я. И тогда тебе будет действительно неприятно. А я бы этого не хотел, — ствол скользит по губам, а его ведет от этого контакта. — Думаю, ты и сам знаешь, что бывает, когда нижняя челюсть выпадает из сустава, правда. Я с трудом сглатываю. О да… Это я знаю. Я осторожно приоткрываю дрожащие губы, а шатен нетерпеливо толкается внутрь, заставляя закашляться. — Прости, — давление спадает, но мой рот полностью заполнен напряженной плотью и это не столько мерзко, сколько непривычно и неприятно. — В таком случае, тебе лучше поработать самому. Я смирился со своей участью. Смирился еще тогда, когда он утаскивал меня с края обрыва. Язык скользит по стволу, а я пытаюсь абстрагироваться от терпкого вкуса естественной смазки, наполняющего мой рот. Я облизывал алчущий наслаждения член, стараясь не выпускать хуй изо рта, потому что поймать трепещущую плоть без рук — проблематично. Слюна стекала по подбородку, от невозможности нормально сглотнуть. Пальцы Сони мягко перебирали мои волосы, и это было бы очень возбуждающе, если забыть о том, что меня насилуют. Гортанный стон парня прокатился по телу волной мурашек, заставляя мой собственный член заинтересованно дернуться. Я сосал неловко, периодически кашляя с непривычки, но… с каждой минутой я чувствовал все меньше отторжения. Это какое-то безумие. Вдруг Соня буквально выдернул свой пенис из моего рта, рывком поднимая меня на ноги. Он достал маленький платочек из кармана ковбойки, тот самый платочек, который я называл пидорским, и с какой-то почти абсурдной сосредоточенностью вытер мне подбородок. — Знал бы, не стал выкидывать свой детский слюнявчик, — в моем голосе насмешка, что не вяжется с покрасневшим от злости лицом. Глаза парня расширились от удивления, а брови взлетели вверх. Казалось, он не знал: плакать ему, или смеяться. Правда, он выбрал третий вариант — поцеловал. Поцелуй вышел медленным, тягучим, пропитанным горькой нежностью. И, похоже, этого идиота совершенно не волновало, что минуту назад у меня во рту был его член. — На сеновал… — Сено, блядь, колется, — вот черт, кажется, я сам окончательно сошел с ума, потому что в данный момент меня волнует именно это и ничего больше. Соня ухмыляется и, положив на хрустящую золотом солому зимнюю попону, скидывает с себя куртку, расстилая ее поверх плотной ткани. Следом за курткой идет и красная рубашка. — Ну вот, не тюфяк, но что есть. В какой-то момент мне кажется, что тюфяк тут все-таки есть и это я, потому что покорно иду за парнем, который аккуратно укладывает меня на импровизированную лежанку, снимая ботинки и приспуская до колен штаны. Шерстяные носки он оставил, на том и спасибо. На улице не май месяц и пусть даже в хлеву в разы теплее чем на улице, но все равно по полу тянет холодом. — Может развяжешь? — я выразительно пошевелил руками. — Чтобы ты выбил мне все зубы? — Туше. Не буду обещать, что не буду тебя бить, когда ты решишь меня отпустить, потому что буду. Но, у меня затекли руки. Тот хмурится и вдруг поднимается на ноги, снимая со стены треногу для жеребят и скручивая ненужный конец. — Я что, похож на скотину? — Ты норовистее любого жеребца, Шейн, — мое имя в его устах звучит более пошло, чем все эротические новеллы двадцатого столетия. Он ловко расстегивает ремень, что удерживал мои руки и, переместив их вперед, затягивает лошадиные путы. — Так лучше? — Лучше было бы, если бы ты пошел нахуй. — В следующий раз, ладно, — в карих глазах черти танцуют лезгинку, помахивая длинными хвостами. Соня целуется так, будто это его последний день на земле. Его ладони не могут оставаться на одном месте: они оглаживают бока, живот и грудь, намеренно задевая соски. Контраст между нетерпеливыми ласками и тягучими поцелуями просто колоссален. Наши члены, зажатые между телами, терлись друг об друга, вызывая волны томительного удовольствия. — Знаешь, я бы очень хотел сделать это лицом к лицу, — парень вздыхает и хмурится. — Но это не слишком удобно. Вероятно, я с ним солидарен, а потому совсем не сопротивляюсь, когда он переворачивает меня и ставит в коленно-локтевую. — Я буду аккуратен. Клянусь! — его губы скользят по взмокшей, соленой от пота спине. — Я так долго смотрел на тебя, — его исступленный шепот жидким золотом вливается в уши. — Я так боялся, что с тобой что-то случится. Блядь, все эти, как ты их называешь, жалкие позеры, были слишком увлечены собственными проблемками, чтобы разглядеть, что тебе нужна была помощь, — он прижимается плотнее, и я могу почувствовать его горячий член, трущийся о внутреннюю сторону бедра. — Даже эта потаскуха Эмили, со всеми этими медитациями и одухотворенными речами, была поглощена только собственным либидо! А если бы я тогда не пришел… Ты бы прыгнул? Мне страшно отвечать, особенно когда слышишь из уст патологически доброго и жизнерадостного Сони слово «потаскуха». Мне страшно, но врать ему мне не хочется. — Да. Я бы прыгнул. — Знаешь, я даже рад, что ты отключился до того, как совершил задуманное, — его руки, такие сильные, вдруг начинают подрагивать и этот идиот утыкается лбом мне в спину. — Ты мне нужен. Он проводит языком по линии позвоночника, легонько кусает копчик, а потом просто раздвигает мои бедра и облизывает тугое колечко ануса, заставляя меня вскрикнуть от неожиданности. Я утыкаюсь лицом в предплечья, чувствуя, как полыхают от смущения щеки. А как иначе, если парень, который вдруг стал небезразличным, вылизывает тебя «там», проникая язычком внутрь, аккуратно растягивая сокращающиеся стенки, обильно сдабривая дырочку слюной? Вдруг внутрь проскальзывает палец, заставляя подавиться воздухом. Это не больно, но неприятно и необычно. Он двигается медленно, сгибая фалангу, лаская прямо внутри, давая привыкнуть. И кто я такой, чтобы сопротивляться этой невообразимой нежности? Я чувствую его влажный член, прижимающийся к бедру, и все думаю: «Как он терпит?». А Соня меж тем добавляет второй палец. Дискомфорт усиливается. Это становится почти болезненным, хотя, в какой-то момент он сгибает пальцы и находит плотный бугорок простаты, заставляя спину совсем по блядски выгнуться, а ноги разъехаться, невербально умоляя повторить эту ласку снова. И снова. И снова. Сфинктер хлюпает, принимая чужие пальцы, которые массируют гладкие стенки ануса. Соня отнимает руку, а мне хочется заскулить от потери. Хотя, я вижу, как он сплевывает на ладонь, размазывая слюну по твердому члену. — Прошу, расслабься. Я буду осторожен. Прикосновение сочащейся плоти к чувствительному кольцу мышц почти ошарашивает. Давление становится все более сильным и вот уже головка проскальзывает внутрь, принося с собой боль и ощущение невыносимой заполненности. Мне хочется закусить рукав его красной рубашки, на которой я стою, потому что это действительно больно и даже ласковое поглаживание по спине не сильно отвлекает. Для меня это первая близость такого характера и тело противится вторжению. Анус сокращается, но Соня держит крепко, входя все глубже сантиметр за сантиметром. Он весь во мне и я не могу адекватно описать, чего мне хочется больше: чтобы он прекратил, или чтобы продолжил. Парень останавливается, давая мне перевести дух, хотя сам дышит, как загнанная лошадь и шепчет сдавленное «спасибо». — Давай… Давай уже… — я стараюсь максимально расслабиться. Первый толчок выбивает сдавленный скулеж из моей груди. Это слишком: слишком горячо, слишком непривычно, слишком больно и слишком желанно. Соня двигается осторожно, стараясь найти оптимальный угол при котором… — Ох! — глаза мои невольно распахиваются, когда член проезжается по простате. Бедра сами движутся навстречу, дабы продлить вспышку наслаждения. — Еще… И он отпускает себя. Парень крепко обхватывает мои бедра и толкается уже быстрее, вгоняя член, словно раскаленный поршень, на всю длину. Боль не уходит до конца, вот только нарастающее удовольствие запинывает ее на задний план, позволяя плюнуть на все и стонать в голос, отключив в кои-то веки разум и просто отдаваясь животной страсти. Соня трахает меня размашистыми толчками, вынимая член, а потом засовывая его в хлюпающий анус, снова и снова преодолевая сопротивление тугих мышц. Он шепчет грязные пошлости, о том какая я хорошая и послушная течная сучка, что так сладко подмахиваю его толчкам, а мои соски такие твердые и чувствительные. Удовольствие нарастает в геометрической прогрессии: смесь жара, похоти и наслаждения. В какой-то момент шершавая ладонь обхватывает мой член, истекающий смазкой, и двух движений становится достаточно, чтобы пружина томления распрямилась в животе, выплескиваясь белой, густой влагой прямо на его куртку. Он ускоряется, долбится в сокращающуюся после оргазма дырку, чтобы замереть на мгновение, и залить растраханный анус вязким семенем. Сознание мягко уплывает куда-то за грань, покачивая на волнах восхитительного экстаза. И меня накрывает тьма, так похожая на кольцо чьих-то нежных рук. *** Я сбежал до того, как он проснулся. Я уносил оттуда ноги, не заметив торчащий из кармана Сониной куртки редкий кулон Русалки.