Форма воды

      Обнаженность сродни потере определенной формы. Потере ее выбора, управления, контроля. Мы превращаемся в древних протозверей, еще не эволюционировавших, движимых примитивными инстинктами, побуждениями заключить нечто в свою оболочку и сделать это своим или проникнуть под чужую, внедряя свое наследие в готовую питательную среду. Мы теряем форму, как вода, как слизь, которой истекаем. Два организма, воплощающих жизнь в ее изначальном значении. Мы практически перестаем существовать. Мы не становимся едины, мы узнаем, что всегда были одним – спящим во всех нас огромным метаорганизмом, диктующим нам свои собственные безжалостные цели.              Мы можем принимать его или нет. Находить блаженство в «гармонии» соития или приходить в ярость из-за потери себя и вымещать ее на том, кто подвернулся, доходя до неистовства. Древняя тварь всегда так или иначе одерживает верх.              Но как быть с тем, кто и так является тобой? Считать ли это сексом вообще?              Скользя напряженным членом в колеблющихся, вздрагивающих, теплых и тесных глубинах ее влагалища, я понимал, что оно одновременно является моим собственным, которое ни в коем случае не должно пострадать, которое должно получить столько наслаждения, сколько я способен доставить себе самому. И я прислушивался так чутко, как никогда, чтобы достичь нужной грани – величайшего наслаждения без малейшей крупицы дискомфорта. Почти невозможно? Внезапная гордость и радость от того, что оказывалось возможным то, что трудно было представить! Больше и больше!..              Ее грудь – моя собственная грудь, насмешливо вздернутая, уже не упругая, не глупо-налитая, как у какой-нибудь только выскочившей из пеленок дурочки, мягко подавалась вперед, в мою раскрытую ладонь, дразня и подстегивая, крупный сосок играл с пальцами как щенок, и я играл с ним как со щенком, обретшим собственную жизнь.              Впервые я был так внимателен к партнерше, раскинувшейся подо мной с бесстыдно или беспомощно раздвинутыми ногами. И от того, что она была мной, извращенное удовольствие доходило до крещендо.              Вперед-назад, вперед-назад… Это было глупо, но тварь, живущая даже не в мозге, не оставляла нам шанса. Мы могли это сделать, мы захотели, и нам выпал шанс. Это нарушало все законы, включая «законы времени», и значит, притягивало еще больше. Как же можно не нарушить законы? Старый деревянный стол скрипел хуже кровати.              Я понимал, почему она хотела меня – она помнила, что я кое-что умел. Люси некогда месяцами не выходила из течки, пока не начала наконец уставать. Но она служила в буквальном смысле моим живым сосудом, должна была быть по уши накачана моим генетическим материалом для потенциального ритуала воскрешения, и ее усталость не имела никакого значения. Когда она прекращала слабые попытки меня разжалобить или обмануть, то продолжала получать удовольствие, пусть иное, чем в начале.              Мисси прикрыла свои удивительные глаза, запрокинув голову и тихо хрипловато постанывая. Ее сознание, напротив, раскрылось, коснулось моего, и, уверен, сознательно, она транслировала мне все, что чувствовала, вместе с тем вбирая все, что чувствовал я, чувствуя себя мною еще раз. Ох, вот это был клубок!.. Ощущения, обрывки насмешливых мыслей, отчаянная, безрассудная веселость, тягучая тьма, нотка жестокости, бескомпромиссное себялюбие, и что-то новое, немного пугающее необычностью – сладость подчинения, прежде мне незнакомая. Что произошло с ней за все эти годы? Века?.. Или она лишь играла со мной, создав этот мысленный образ?..              Ее худые крепкие руки цепко обхватывали меня за плечи, как лапки паучихи, ноги обхватили мои бедра, прижимая к себе, резко, сильно, ритмично, заставляя входить в нее глубже и жестче, и чувствовать все это вместе с нею… Чертовка! Она и ласкала, и издевалась, могла пожертвовать какой-то чуточкой своего комфорта, лишь бы смутить меня, устрашить, сбить с толку, безнадежно оплести... Она царила – в любом положении, обнаженная до нитки, кажущаяся беспомощной, потерявшей отчетливые контуры, всякую жесткость, как вода. И успокаивала – как вода, в которую когда-нибудь мне еще предстоит войти, став ею по-настоящему. Ничего не будет утрачено – мы движемся только вперед.              Сочувствие? Мне показалось. Хитрость? Да, верно. Безжалостность? Хвала богам, все это и, может быть, больше. Что же, попробуем… попробовать надо все.              Я кончил. Уже в который раз, изливаясь в нее и задыхаясь, удерживаемый крепкими руками, не позволяющими мне отстраниться и выскользнуть.              – Ты же не закрывал дверь на задвижку, да, дорогой?              – Нет, – выдохнул я. – Да ты и сама в курсе!..              – Забавно было бы увидеть лицо Доктора. Или Билл. Ну да, ты думаешь, что у нее нет выражений, но она так выразительно... тормозит. Или Нардола. И куда только они все подевались, когда нужны?              Мы расхохотались, буквально дыша друг в друга. Чистое преступление, шалость как есть. «Очень неправильно», – как сказала она, за секунды до того, как мы взялись за дело.              – Еще раз? – спросил я.              – Ах, нет, помогите! – манерно воскликнула Мисси, театрально вскинув руку и прикрыв грудь, совершенно ее не прикрывая. – На меня напал этот ужасный человек! Он до сих пор из меня не вышел и хочет овладеть мной еще раз!              – Серьезно, Мисси?!              – Серьезно! – сказала она, чуточку шипя, будто змея и откидываясь навзничь на стол. Головокружительное зрелище! – Нас все еще никто не застукал. Продолжим! Быть все еще одним человеком!.. Вот он – Золотой век Платона! А он, оказывается, знал кое в чем толк!              – А разве нам не стоит уже начать спускаться к моей ТАРДИС? – спросил я, но мой таз уже задвигался, все быстрее и сильнее, передавая в ее нежные упругие глубины, то выталкивающие, то обхватывающие и удерживающие сменяющимися содрогающимися волнами, сладостную вибрацию. Прокатывающуюся по моему хребту и дальше во все стороны, до самых кончиков нервных окончаний.              – К нашей ТАРДИС, – поправила она с удовлетворением в голосе. – Мы уже к ней спускаемся! Все это время. Очень старательно!