Шрамы

Шрамы есть у всех, независимо от того кто вы, сколько вам лет и к какой профессии вы принадлежите. У кого-то отметины родом из детства, кто-то приобрел их совсем недавно, кто-то получил их по глупости, а кто-то осознанно шел на риск. Но ни у кого я не видела шрамов столько, сколько имеется у тебя. Они все разные: одни еле заметны, другие, напротив, бросаются в глаза, и ни за что не угадаешь, где именно ты умудрился заработать ту или иную отметину. А вот мне и догадываться не нужно, я итак все знаю. Некоторые раны в свое время обрабатывала я сама, видела, как ты зарабатываешь другие, а о некоторых ты рассказал мне сам. Больше половины шрамов и не видно вовсе, они надежно спрятаны под плотной тканью камуфляжа. А для того чтобы рассмотреть те, что у тебя на руках, нужно внимательно приглядеться. Но стоит твоей смуглой коже еще немного загореть, как белые полосы отчетливо проступают, и тогда у незнакомых с тобой людей глаза лезут на лоб. Неудивительно, после всего этого ты сумел выжить. Выжил, чтобы рисковать вновь и вновь; выжил, чтобы доводить костлявую «до ручки»; выжил, чтобы вновь быть рядом. Ты сейчас переодеваешься, но делаешь это как-то лениво, словно из последних сил, а я тем временем скольжу взглядом по твоей коже, отмечая, запоминая каждый шрам. Да, их много, но у всех есть один особенный. Тот, который мог стать последним. И у тебя он есть. Вот только не на груди, как у Кота или Физика, а на спине. Тебя всегда боялись и простые преступники, и террористы экстра-класса, если можно их так назвать. Может, именно поэтому и предпочли стрелять со спины подобно трусам. Хотя, почему «подобно»? Они и есть самые настоящие трусы. Я помню тот день как сейчас, и виню только себя. Выбрала слишком неудобную позицию и слишком поздно нажала на курок. Это уже потом я неслась к тебе со всех ног, перепрыгивая проржавевшие груды металла, и молилась об одном – только бы выжил. Именно в те минуты я и призналась – никакой я не солдат, обычная женщина. Женщина, которой для счастья нужно совсем немного – любить и быть любимой. Только все ведь могло закончиться, так и не начавшись; ты лежал в луже крови, рядом свистели пули, а я… а я не знала, что мне делать. Спасибо ребятам – помогли, спасли и отомстили. Воспоминания иногда бывают настолько яркими, что забываешься и уже не контролируешь ни свой мозг, ни тело. Вот и я слишком увязла в том дне и в тех минутах, поэтому и не заметила, как поднялась со своего места, как оказалась рядом, как неосознанным движением коснулась пугающего меня шрама. Так бы, наверное, продолжалось и дальше, если бы ты не обернулся. Мягко, стараясь сделать так, чтобы моя рука не соскользнула с твоей кожи, а просто переместилась на грудь. – Рита, ты чего? А сам уже все прекрасно понимаешь и сейчас, скорее всего, будешь ругаться. Ты ведь запретил не только винить себя, но и вообще вспоминать тот день. – Ничего, – почти искренне улыбаюсь я, но тебя ведь просто так не проведешь. Прищуриваешься и перехватываешь мою ладошку, все еще лежащую у тебя на груди. – Врешь. Улыбаюсь. Но не потому, что так надо, а потому что так получается. Булатов, тебе бы в разведку, кого угодно расколоть сможешь, причем без слов и без допросов. – Фи, Батя, «врешь!» - как некрасиво, – театрально закатываю глаза и, кажется, даже умудряюсь скривиться, что вызывает ответную улыбку, – женщины не врут, они не договаривают. Пытаясь высвободить свою руку, успеваю коснуться еще парочки шрамов. Не такие опасные, но все же… Один остался после ножевого ранения, второй от стального прута, на который ты напоролся, при падении. Рука, удерживающая мои пальцы, исчезает, и теперь уже я самостоятельно очерчиваю белые отметины. Я делала это уже много раз, и всегда как-то неосознанно. То вы с ребятами валялись на песке, а я просто бездумно водила рукой по твоей коже, то обрабатывая новые порезы и ушибы, касалась и остальных. Но ни разу не делала этого, когда мы оставались наедине. Может, поэтому твоя грудь сейчас вздымается чаще? Неужели волнуешься? – А что не договариваешь ты, Багира? Тихий полушепот заставляет меня вздрогнуть и отстраниться. Сама не знаю почему, прячу руки за спину, словно только что сделала что-то постыдное или запретное. – Вернетесь, расскажу. Пристально смотришь мне в глаза, а потом, шагнув навстречу, неожиданно притягиваешь к себе, сжимая в объятиях с такой силой, что и дышать становится трудно. – Точно расскажешь? – Точно вернетесь? Конечно, вернетесь, никуда не денетесь. Обязаны вернуться! Но с каждым разом все страшнее и страшнее отправлять вас на задание и мучиться в ожидании. А объятия тем временем становятся мягче и нежнее, и теперь можно расслабиться и устроить голову у тебя на плече, наслаждаясь тем, как ты осторожно поглаживаешь меня по спине. – Не вспоминай больше тот день, – шепчешь мне куда-то в макушку, – такого больше никогда не повторится. – Обещаешь? – наивно интересуюсь я. Знаю, что обещать ничего подобного ты, по сути, не можешь. Все зависит только от судьбы, но так хочется, услышать от тебя это простое слово. И ты в который раз идешь у меня на поводу. – Обещаю. Вернешься ты через три дня. Живой, но с новой отметиной на крепкой груди. Виновато опустишь глаза и, прижав меня к себе, тихонько шепнешь: – Извини. Ответить я не смогу, уж слишком велика вероятность расплакаться, поэтому просто кивну головой. И только ночью, наконец-то, лежа в твоих объятиях, я признаюсь: – Шрамы не украшают, Бать. Они пугают женщин, которые ждут своих мужчин…