Банальная история

      Когда Йатул решил впервые в этом году надолго выбраться в Осенний лес, месяц Руки дождя [1] ещё не перевалил за свою половину. Однако последние пару недель погода стояла на удивление тёплая, кое-где на взгорках и полянах снег уже почти стаял, а на образовавшихся проталинах начали пробиваться первые травы. Выйдя из дома с утра пораньше, Йатул провёл в лесу почти весь день, выкапывая из жирной холодной грязи луковички гусиного лука, обрывая листья примулы, осматривая привычные места у ручьев и в топких низинах, где прошлым летом собирал корень Нирна, и присматривая новые.       В ледяной воде безымянной речушки ему удалось поймать двух окушков и одного хариуса, и их серебристые тушки, нанизанные на прутик, теперь болтались на рюкзаке, когда в зябких синих сумерках он возвращался домой — в старый, покосившийся сруб на окраине Рифтена, недалеко от городских ворот. Проведя целый день на ногах, Йатул с непривычки очень устал и теперь хромал сильнее обычного. Впрочем, ему всё же удалось набрать достаточно растений на продажу, чтобы смириться с болью в ноге.       Уже практически доковыляв до дома, он вдруг услышал доносившиеся откуда-то из проулка громкие мужские голоса и скулёж. Йатул нахмурился, — не любил, когда мучили животных, — но прошёл мимо. Это было не его дело. Однако не успел он сделать и десятка шагов, как голоса стихли, а скулёж перешёл в тихий жалобный плач. Йатул остановился. Из переулка вышли трое крепких нордов и направились в его сторону. Проходя мимо, один из них спросил: «Хули зыришь, свинья тупорылая?» и сплюнул ему под ноги.       Дождавшись, когда они завернут за угол, Йатул прошёл в тёмный сырой переулок между двумя домами. Там, на грязной, истоптанной земле, рядом с грудой каких-то старых досок, скрючившись, лежал человек. Йатул сначала решил, что это ребёнок, подросток, настолько он выглядел худым и маленьким — однако это оказалась вполне себе взрослая босмерка. При виде склонившейся над ней хмурого орка её лицо исказила гримаса ужаса, раскосые глаза закатились, показав желтоватые белки, а тело обмякло. Йатул спрятал рюкзак с добычей в груде досок, закинул незадачливую жертву разбоя на плечо и отнес к воротам, где после недолгого, но эмоционального диалога с начальником караула, сдал на руки страже.       В целом, это был хотя и не рядовой, но всё же достаточно непримечательный эпизод в жизни Йатула, и он сильно рисковал таковым и остаться, затерявшись в памяти за рядом более насущных дел и мыслей, если бы спустя несколько дней босмерка не объявилась на пороге его дома. Она стояла, кутая плечи в какую-то драную рогожку, спутанные рыжие волосы падали на подозрительно блестевшие глаза, а со скуластого лица только-только начали сходить побои.       — Привет! — звонко сказала она и неожиданно широко улыбнулась, показав мелкие острые зубы. — Это ведь ведь ты спас меня, верно? Ты Йатул гро-Базуг?       Он молча смотрел на неё сверху вниз и думал, что той могло быть от него нужно. Но что-то явно было нужно, потому что она продолжала стоять, глупо скалясь, несмотря ни на устремленный на нее хмурый взгляд, ни на явно затянувшееся молчание.       — Так ты немой, что ль? Странно… А и ладно! Я тогда буду говорить помедленнее и громче, а ты читай по губам… МЕ-НЯ! ЗО-ВУТ! ГА-НЕ-ДИР! Я…       — Я могу говорить, — оборвал её Йатул, сложив руки на груди и постаравшись придать своему голосу должную суровость. — Чего ты хочешь?       Босмерка снова улыбнулась, да так широко, словно ей приходилось делать это за троих:       — Просто поблагодарить хочу.       Затем быстро огляделась по сторонам и достала из-под рогожи две бутылки эля. «Черновересковый Креплёный, — гласили крупные буквы на криво наклеенной этикетке. — Особая поставка». Такой обычно выдавали стражникам.       — Что ж, спасибо, — кивнул Йатул, не трогая, однако, бутылок и пытаясь сообразить, откуда та могла их достать. В том, что кто-то из стражи решил добровольно поделиться с ней своим пайком, смысла было не больше, чем в выращивании батата в снегу.       — Отлично. Тогда, может, ты, наконец, прекратишь стоять, как статуя, и пригласишь меня войти, а? Тут довольно холодно, да и к тому же я ведь не только с благодарностью к тебе пришла… — на последних словах босмерка многозначительно понизила голос.       — Но ещё и с ворованным элем, — решил проверить догадку Йатул.       — Дарёному коню, знаешь ли, — ничуть не смутившись ответила босмерка. — Но у меня есть и кое-что ещё…       — Тоже ворованное?       — Да ладно тебе, не будь такой занудной жопой! Подумаешь, пару бутылок спиздила. Зато кто-то из этих ушлёпков наверняка увел мои плащ и сапоги. Смотри, в какое говно приходится одеваться!       Воров Йатул не любил, однако действительно вспомнил, что когда он её нашёл, на ней и в самом деле были теплый плащ и довольно крепкие ещё на вид сапоги.       — Да стража эта блядская хуже Гильдии ещё. А воровать у вора — не воровство! Последняя фраза против воли вызвала у Йатула улыбку, обнажившую крупные желтые клыки.       — И после этого ты ожидаешь, что я пущу тебя в дом?       — Так что, всё-таки не пустишь, да? — раскосые тёмные глаза печально и разочарованно смотрели на него снизу вверх. — Не хочешь иметь со мной дело, да? Думаешь, я тебя обкраду, хоть ты мне помог тогда? Думаешь, у меня совсем совести нет?       Йатул прекрасно понимал, что дело тут было не в благодарности и уж тем более не в желании поделиться с ним ворованным элем, а в том, что у неё не было денег, чтобы заплатить за ночлег, но… Но стоящая перед ним босмерка выглядела настолько жалко, несмотря на все свои отчаянные попытки хорохориться, с этой своей драной рогожкой вместо плаща, разбитым лицом и ворованным элем… К тому же, несмотря ни на что, одинокий, почти отшельничий образ жизни в последнее время тяготил его, выросшего в шумной ораве детей в крупной орочьей крепости, где каждый друг другу брат, сват, дальний родственник… А рыжая дурёха, кажется, его совсем не боялась, да и…       В общем, Йатул сделал шаг назад, освобождая проход, и проворчал:       — Ладно, проходи…       Мгновенно повеселевшая босмерка тут же проскользнула внутрь.       — О! Да у тебя и красть-то, похоже, нечего! — раздался из-за спины её звонкий голос.       — Только попробуй — голову откручу, — ответил Йатул и запер дверь.       Босмерка устроилась на стоящей у очага лавке, вытянув к огню тощие ноги в каких-то грязных обмотках.       — Похолодало-то на улице как, а? Пока нашла тебя, совсем околела, — сказала она, шмыгнув носом. — Зато вот эль тоже охладился. Нет худа без добра, как говорится. Так что давай, тащи кружки! Но сначала…       Она заговорщицки улыбнулась, кинула быстрый взгляд на окно и полезла к себе в за пазуху, откуда достала маленький тряпичный кулёк. Тонкие подрагивающие пальцы неожиданно быстро развязали узел, и перед взглядом Йатула оказалась щепотка мелких молочно-белых кристаллов.       — Для настроения, — сказала Ганедир и хихикнула. — Тебе точно не помешает.       Она нетерпеливо облизнулась и посмотрела на него.       — Ну? Давай! Чего смотришь? Элем сверху полирнём, ваще нормально будет. Потом можем трахнуться, если захочешь.       Йатул внимательно посмотрел на кристаллы, потом на босмерку, — лёгкость, с которой она предложила себя, покоробила его, — а затем сказал:       — У меня не притон. Уходи.       — Ты чего это? — удивилась она.       — Уходи, — повторил Йатул.       Наркотики делали человека и мера слабым, противным Малоху. И хотя после ухода из крепости его отношения с Отцом Проклятий были непростыми, этих одновременно жалких и мерзких созданий, с трясущимися руками и потерянным взглядом, не могущих устоять перед кучкой сахара, он всё также не любил. Достаточно насмотрелся на них за семь лет на улицах города.       — Да ладно тебе… Я ведь сапоги на сахар променяла. Думала, тебе понравится! От души, слышь!       Скума и лунный сахар были бичом бедных кварталов Рифтена. Пограничное положение с Сиродилом делали его удобным перевалочным пунктом для караванов с наркотиками, шедших из эльсвейрского Риммена в имперский Бравил, из Бравила в Чейдинхолл, а затем уже и в Рифтен, откуда расходились по всей провинции, звонкими монетами оседая в сундуках Гильдии воров.       Йатул распахнул дверь:       — Иди домой!       Лицо босмерки перекосилось.       — Ну и сука ты! Нету у меня, блять, дома! Нету! Понимаешь ты?! Думаешь, было бы у меня куда пойти, я бы к тебе сюда припёрлась? — она вскочила с лавки. — Все меня, блять, выгоняют, ну что за жизнь такая, пиздец просто! Да лучше б мамаша меня сразу придушила, а не в приют отнесла…       Подбородок её задрожал, она засунула кулёк с сахаром обратно за пазуху и выскочила на улицу, захлопнув дверь. Йатул фыркнул, обернулся и увидел лежащую на лавке рогожку, которую рыжая впопыхах забыла. Несколько секунд он смотрел на этот грязный кусок ткани тяжёлым взглядом, а затем вышел на крыльцо и крикнул вслед не успевшей ещё далеко уйти босмерке:       — Эй, рыжая!       Та обернулась.       — Можешь вернуться.       Босмерка шмыгнула носом и наклонив голову набок посмотрела на него долгим недоверчивым взглядом. Затем широкая дурацкая улыбка медленно вернулась обратно на её лицо.

***

      Позже, ночью, ворочаясь на жёстком дощатом полу — кровать в доме была всего одна, — Йатул слушал, как беспокойно спит его гостья, и думал. Ему давно хотелось найти себе помощника. Вдвоем можно было бы зарабатывать больше, а деньги были ему очень нужны. Кто-нибудь лёгкий и ловкий мог бы забираться в поисках растений туда, куда крупному и тяжёлому Йатулу с его больной ногой путь был заказан. К тому же, можно было бы, например, оставить помощника следить за тем, как готовятся паровые вытяжки из разных ингредиентов — процедура несложная, но требующая неотрывного и пристального внимания, — а самому посидеть за чтением или заняться изучением новых свойств собранного материала.       А ещё ему было бы приятно иметь возможность просто поговорить с кем-нибудь, сидя у огня. Поделиться результатами опытов да и просто какими-то интересными наблюдениями. Или, может быть, разделить ужин, придя домой после целого дня, проведённого в лесу. Да, еда в одиночестве, вот что не нравилось ему больше всего. В крепости никогда не ели поодиночке.       А рыжая… Может быть, это была не настолько ужасная идея, как ему показалось сначала?       Йатул уснул, так и не найдя окончательный ответ. А с утра, смотря на то, как босмерка чистит картошку, которую он отварил на завтрак, спросил:       — Чем ты занимаешься?       — Когда как, — ответила она с набитым ртом, ещё не успев прожевать первую, но уже принимаясь за вторую картофелину. — Обычно всякой хернёй.       — Я имел в виду, чем ты зарабатываешь?       — Ну так, а я чём?       — Когда-нибудь имела дело с алхимической лабораторией?       — С ума сошёл? Кто же меня к ней подпустит!       Она оказалась одной из воспитанниц Благородного сиротского приюта, и собственное имя — Ганедир — было единственным, что досталось ей от родителей. В шестнадцать из приюта её выставили на улицу. В Рифтене у неё не было ни друзей, ни родичей и никаких полезных навыков (если, конечно, не считать таковым умение попрошайничать) за время, проведенное в этом богоугодном заведении, ей также освоить не удалось. Иногда Ганедир удавалось найти кое-какую работу в порту, связанную в основном с разделкой и засолкой рыбы, но в последнее время там было слишком много аргониан, которых нанимали охотнее. Когда было совсем голодно и холодно, она просила милостыню у храма Мары или воровала по мелочи. В основном еду с прилавков: другое было бы слишком сложно сбыть. На этом её тогда и поймали гильдейские. Повезло, что пальцы не переломали.       — А ты сам-то откуда? — спросила она. — Местный?       Йатул отрицательно покачал головой:       — Ларгашбур.       — Лар. гуш. гаш… гул! Язык сломаешь! — засмеялась Ганедир. — Это что, какой-то отдельный план Обливиона?       — Это название крепости, где я вырос.       — Серьёзно? — её глаза округлились. — Так ты настоящий орк из крепости? А правда, что вы похищаете людей, чтобы потом принести их в жертву Малакату?       — Правда, — ответил Йатул, принимаясь за картошку.       Ганедир на секунду замерла с открытым ртом, а потом расхохоталась.       — Почти поверила. А с ногой у тебя что? Тебя ранили в драке? Или на охоте?       — Несчастный случай. В детстве.       — Тебя из-за этого выгнали?       — Нет. Сам ушёл.       — Почему? Тебя обижали?       — Нет.       — Тогда почему ушёл?       — Сложно объяснить.       Орки не любили больных и слабых, это верно. Считали это зримым проявлением неблагосклонности Малоха. Но пока Йатул приносил крепости пользу, его не слишком задирали. Впрочем, долго так продолжаться всё равно не могло. Базуг — его отец и их вождь — был недоволен, что бабка учит его знахарству и травничеству. Это считалось делом женским. К тому же старуха была уже в возрасте, и ей давно было пора найти себе ученицу, что могла бы занять её место. Что касается его собственной судьбы, то после несчастного случая путь в воины и охотники был ему заказан, а провести всю жизнь копаясь в шахте или собирая в лесу ягоды и коренья вместе с детьми, не имея даже малейшей надежды ни на что большее… И Йатул решил уйти.       — Ну ладно, не хочешь — не говори, — пожала плечами Ганедир. — А давно ты в Рифтене?       — Почти семь лет.       За это время Йатул многому научился и многое узнал о жизни в целом, и о жизни в Рифтене в частности. Например, то, чем занималась в крепости его бабка, в городе называлось алхимией и аптекарством. А ещё — чтобы чем-либо вообще серьёзно заниматься в этом городе, приходилось иметь дело с Гильдией. Однако несмотря на все эти новообретённые знания, он — без особого успеха, но с чисто орочьим упорством — пытался держаться на плаву.       — Знаешь, — сказал Йатул, когда с картошкой было покончено, — я хочу кое-что сделать с тем сахаром.       — Скуму? — выпучила глаза Ганедир.       — Нет. Что-нибудь от холода. У меня есть горноцвет и чертополох. Сахар должен усилить их свойства… Если хочешь, можешь посмотреть.       Лаборатория у него была маленькой и плохо оборудованной, но для текущих нужд пока хватало. Он многого ещё не знал об алхимии, и основной доход ему приносила продажа найденных в лесу трав. Над столом у него висела полка, на которой стояли пухлые тома учебников и справочников, и каждый раз беря их в руки, Йатул добрым словом вспоминал бабку, из-под палки, но всё-таки выучившую его читать.       Он зажёг огонь в горелке, измельчил в ступке кристаллы сахара и поместил их в кальцинатор. Работать с этим ингредиентом ему пока не доводилось, так что во многом приходилось полагаться на теорию, чутье и опыт работы с кристаллическими солями. Когда сахарный порошок очистился и окислился, Йатул превратил его в раствор и при помощи нескольких реактивов осадил. Делать это не было особой необходимости, но когда почти прозрачная жидкость в колбе вдруг свернулась хлопьями, которые потом образовали густой белый осадок, скука на лице Ганедир сменилась выражением удивления, а затем и любопытства.       Йатул соединил получившийся раствор с экстрактами лилового горноцвета и чертополоха, подогрел для лучшего смешения и оставил остывать.       — И что дальше? — спросила Ганедир.       — Остынет, перелью в бутылку.       — И всё? А проверять ты разве не будешь? Я думала… — она выглядела разочарованной.       Йатул вышел во двор и принёс ведро ледяной воды из колодца, потрогал колбу с зельем — терпимо.       — Опусти туда палец.       — Какой?       — Любой.       Ганедир аккуратно обмакнула мизинец и хихикнула:       — Самый ненужный.       — Теперь опусти руку в ведро.       Она послушалась, а затем быстро вынула покрасневшую от холода руку. Поднеся ладонь к лицу Ганедир осторожно потрогала мизинец, вновь опустила его в воду и поболтала.       — Охренеть! — рассмеялась она.       Отвернувшись — ему не хотелось, чтобы Ганедир видела его улыбку, — Йатул принялся расставлять по полкам инструменты и флакончики с реагентами, а когда она закончила играться с водой, сказал:       — Мне нужен помощник здесь. Много предложить не могу: еда, постель, пять септимов в неделю. Ещё могу научить тому, что знаю.       Ганедир удивленно уставилась на него.       — Это ты мне работу, типа, предлагаешь?       — Да.       — Серьёзно?       — Да.       — И, типа, кормить будешь бесплатно? И за койку не платить?       — Не бесплатно. Ты будешь мне помогать здесь, мыть оборудование, следить за тем, как идут реакции, ходить в лес, собирать грибы, травы, обрабатывать их, учиться. Ты можешь подумать. Не отвечать сейчас.       — Да что-тут думать-то, — рассмеялась Ганедир. — Я остаюсь.

***

      На следующий день Йатул раздобыл доски и охапку сена и соорудил себе вторую кровать, а угол, где спала Ганедир, завесил парой старых одеял, словно шторой. Теперь в его доме были мужская и женская половины, как в любой приличной крепости. Это казалось ему правильным.       Не сказать, что Йатул был бы против, если бы в его жизни и в его доме появилась женщина… Но он привык к крепким, сильным, широкоплечим и широкобёдрым дочерям орочьих крепостей. Его мать, например, ходила с охотниками в лес, нося под сердцем пятого по счёту ребёнка, а бабка-шаманка в свои семьдесят три года продолжала крепко держать в скрюченных артритных руках жизнь племени. Поэтому хрупкость и тонкость Ганедир вызывали в нём скорее желание накормить и обогреть, чем какие бы то ни было плотские порывы. Хотя её рыжие волосы — мягкие и пышные — казались ему необычными и красивыми, как и раскосые тёмные глаза на узком лице.       Что касается своей собственной для неё привлекательности, то тут Йатул даже не пытался строить иллюзий. Орк и калека — не лучшее сочетание для того, кто хочет найти себе пару.       Впрочем, близилось лето, так что большинство подобных мыслей вытеснила из его головы необходимость работы. И тут Йатул с удивлением обнаружил, что Ганедир, оказывается, никогда не отходила от Рифтена дальше, чем на пару миль. Леса она поначалу боялась, ориентировалась плохо и могла потеряться, что называется, в трёх соснах, а ещё не видела и не слышала половины того, что видел и слышал он. Недостаток опыта, правда, компенсировался старанием. Для неё всё было ново и всё интересно, а ему доставляло удовольствие рассказывать о том, что знал, чувствовать себя умелым и опытным.       Они вставали затемно и шли в лес, в подмеченные им ещё весной места, где росли целебные травы; били грязекрабов на топких, заболоченных берегах озера Хонрик; ставили сети на мелких вертлявых хисткарпов и розоватых лопатохвостов. Иногда получалось добыть несколько хищных, зубастых рыб-убийц, и их крупная, серебристая чешуя, обработанная и высушенная, также пополняла запасы. Красные, болезненные, долго не сходящие пятна на местах укусов диких пчёл служили им платой за тягучий тёмный мёд в ярко-жёлтых сотах. Ночью они собирали светлячков в траве, а днём ловили бабочек, стараясь не повредить их хрупкие, нежные крылышки. Они проводили в лесу по несколько дней кряду, а придя домой, связывали в крупные пучки паслён, горноцвет и пушицу и подвешивали их к потолочным балкам для просушки, раскладывали в тени на холсте сушиться собачий корень и ползучую лозу, нанизывали на длинные нити шляпки белянки и бесовский гриб. Что-то — например, корень Нирна и чешуйчатка — лучше хранилось во влажной темноте подвала, а что-то нужно было сразу переработать — ягоды и болотный стручок долго не лежали. И у всего этого, у каждого стебля и у каждого корня, у каждого гриба и насекомого, у каждого дела было своё, чётко отведенное ему время в бесконечной череде длинных, зелёных летних дней и коротких тёплых ночей.       К этому моменту Ганедир уже почти покинула зависимость от лунного сахара, и её уже не бросало то в жар, то в холод, то в слёзы, то в ругань. А ещё, несмотря на тяжёлый физический труд, она каким-то образом сумела поправиться. Худоба её перестала казаться болезненной, и вместо подростковой угловатости её фигура приобрела мягкие, приятные глазу округлости. Летнее солнце оставило на коже Ганедир свой золотой след и щедрую россыпь веснушек на носу и щеках. А Йатул стал ловить себя на том, что помимо воли начал засматриваться на неё.       С началом месяца Огня очага [2] он наконец решился отправиться в долго откладываемую вылазку на север, в Истмарк, туда, где на тёплых камнях Паровой долины [3] созревал виноград джазби и рос язык дракона. Дни стояли ещё по-летнему жаркие, деревья только-только начали желтеть, но по ночам уже чувствовалось прохладное дыхание осени. По Виндхельмскому тракту они поднялись на север, до Крейгслейна, а оттуда пошли прямо и разбили свой лагерь у подножья Скелетного гребня, на берегу одного из горячих озёр. Они собирали пачкающие им руки кислым соком ягоды дикого винограда и резали тугие плети ползучей лозы. Ганедир быстро полюбила купаться в горячей воде озера, Йатул же долго не решался, но когда ей всё же удалось уговорить попробовать, то ему неожиданно понравилось. Тёплая вода расслабляла мышцы и уменьшала боль в ноге.       Ночью он показывал ей созвездия и пересказывал истории про звезды так, как слышал их от бабки и матери, рассказывал про детство и юность, проведенные в орочьей крепости. Ганедир слушала его внимательно и с любопытством, но делиться своими воспоминаниями о прошлом не очень любила.       — Хотела бы я родиться в крепости, — однажды вздохнула она, после того, как Йатул рассказал ей о том, как однажды в детстве решился пересчитать, сколько у него тёток, дядьев и двоюродных братьев с сёстрами, но сбился на третьем десятке, когда закончились пальцы.       — Почему? — удивился он.       — Мне… На самом деле… Мне бы очень хотелось жить в такой большой семье. Я бы никогда оттуда не ушла, — сказала Ганедир и надолго замолчала.

***

      Пришла середина осени, а с ней время подсчитывать прибыль. Обычно Йатул продавал практически всё собранное Фели Белой, державшей свой склад и магазин реагентов на улице Сквозняков, и этот год не стал исключением. Записанные в потрепанной тетрадке столбики цифр говорили ему, что он стал богаче на тысячу триста семнадцать септимов — почти на двести семьдесят шесть больше, чем в прошлом году.       Большую часть этих денег следовало отложить на зиму, когда серьезных заработков у него не было. Часть уйдет на то, чтобы купить дров, подлатать крышу, купить лука, картошки, солёной рыбы и другой провизии. Но кое-что всё же отправится в заветную кубышку, зарытую в погребе.       Йатул мечтал о собственном алхимическом магазине. Таком, как у Элгрима или у госпожи Розетты Аретарио. С полками, заставленными снадобьями и ингредиентами, с придирчивыми и знающими клиентами, с колокольчиком над входом, большой вывеской в виде колбы и толстым котом, спящим на подоконнике. С задней комнатой, в которой будет стоять большой, заставленный новеньким оборудованием стол, и где он будет делать зелья на заказ и читать книги.       Беда была в том, что для того, чтобы открыть лавку в Рифтене, нужно было сделать кое-что определённое. Заплатить. Сама лицензия на торговлю стоила порядка трёх тысяч. Однако для того, чтобы её получить, нужно было считаться «благопристойным гражданином славного города Рифтена» и получить одобрение «Совета достойных горожан». Для тех, кто, как он, не родился в городе, и за кого никто не мог поручиться, это означало взятки членам этой самой комиссии примерно в размере стоимости лицензии, если не больше. Кроме того, нужно было снять помещение под лавку, сделать там ремонт, купить новое оборудование, необходимые ингредиенты… Столбики цифр неумолимо говорили ему, что вся эта затея обойдется больше, чем в десять тысяч, из которых сейчас у него было в наличии меньше четверти. К тому же он был алхимик, а не счетовод или законник, и очень боялся быть обманутым: ведь всё это неминуемо привлекло бы внимание Гильдии, с которой Йатулу, наслышанному об их способе ведения дел, сталкиваться совершенно не хотелось…       Однако в любом случае, этот сезон закончился для них с прибылью, и в этом была безусловная заслуга Ганедир. Сходив на рынок, Йатул купил ей длинный узкий пояс с медными накладками в виде цветов горноцвета, какой носили зажиточные горожанки, и хороший стальной нож. Подарок той, правда, не понравился: открыв свёрток она долго смотрела на его содержимое, а потом заплакала.

***

      Осенью Йатул обычно пытался найти какую-нибудь сезонную работу, но калеку — и орка — брать никто не торопился. Поэтому период с середины осени и до середины весны был для него временем затянутых поясов и, одновременно, временем алхимии, временем учёбы. Иногда он выбирался в лес, чтобы набрать снежноягодника, или на рынок — продать кое-что из летних запасов, но обычно большую часть короткого зимнего дня он проводил за заставленным оборудованием столом. Старая тетрадка полнилась записанными его корявым почерком формулами, результатами опытов и идеями для новых экспериментов. Долгие тёмные вечера проходили обычно вблизи очага, в борьбе со скукой и одиночеством при помощи книги или какого-нибудь простого, но требующего времени занятия вроде лущения гороха, починки одежды или вырезания кособоких лупоглазых фигурок из дерева.       В этом году Йатул взялся учить Ганедир основам алхимии. И у неё сразу не пошло. Точнее, теорию она схватывала быстро, но вот с практикой постоянно возникали проблемы. Натура у неё была живая, подвижная, долго сосредотачиваться на чём-то одном ей было сложно. Мысли её стремительно уносились куда-то далеко, и в итоге смесь, которая никак не должна была кипеть, начинала это делать. Или пузырёк с раствором редких солей оказывался незакрытым. А ещё она путала ингредиенты и била оборудование.       Всё это раздражало основательного Йатула, однако, несмотря ни на что, время, проведённое с Ганедир у алхимической лаборатории, было для него радостным. Удовольствием было находится с ней рядом, слышать, как она вполголоса, чуть фальшивя, напевает «Венок из горноцвета», видеть её серьезное лицо, склонившееся над листом с рецептом, который он просил воспроизвести.       — Твоим почерком только договоры с даэдра заключать, — ругалась обычно она. — Ничего непонятно! Хочешь так трактуй, хочешь так. Вот это, например, что? Морской жёлудь? Мухомор? Ползучая лоза? И почему в футах? Как я вообще могу хоть что-то нормально сделать по этой бумажке?!       А иногда их пальцы встречались на горлышке какой-нибудь бутыли или реторты, или она толкала его бедром, чтобы он отодвинулся и не мешал. Она говорила, что ей требовалось пространство для работы. Хотя в последнее время таких случайных прикосновений было всё меньше, и у Йатула складывалось впечатление, что Ганедир отчего-то вдруг начала стесняться его.       Однажды у неё в руках лопнула реторта, и едкий раствор выплеснулся ей на пальцы. Йатул аккуратно промыл ранки и, смешав обезболивающее и восстанавливающее зелья, сделал успокаивающую повязку. Ганедир — маленькая, бледная, расстроенная — сидела перед ним, когда он бинтовал ей руки.       — Я нравлюсь тебе? — спросила вдруг она, когда он завязывал последний узел, и Йатул замер с колотящимся сердцем, не в силах оторвать взгляд от собственных рук. Ганедир обхватила его пальцы своими перебинтоваными ладошками. — Посмотри на меня.       Он поднял глаза.       — Я тебе нравлюсь? — повторила Ганедир, серьезно и встревоженно одновременно глядя на него блестящим тёмными глазами. — Хоть чуточку?       И тогда Йатул поцеловал её.

***

      Стояла середина зимы, и дни были короткими и тусклыми. Однако укутавший город пушистый снег, как и неяркий серый свет, сочащийся в окна, и не нарушаемая ничем тишина рождали ощущение уюта. Дрова в очаге почти прогорели, но вылезать из постели для того, чтобы положить новые, Йатулу не хотелось. Полусонная, тёплая Ганедир — Гани — лежала рядом, закинув на него ногу. Тонкими пальцами она лениво выводила какие-то узоры на его груди. Он рассеянно перебирал рассыпанные по подушке пряди её рыжих волос.       — Когда-нибудь… — медленно сказал Йатул, впервые делясь с ней своим давним, заветным желанием. — Когда-нибудь у нас будет своя алхимическая лавка.       — Правда? И как ты мы её назовём?       — Урзур. В честь моей бабки.       Гани хихикнула.       — Прости, но мне кажется, что люди будут не очень охотно ходить в лавку, которая называется «Урзур». Может быть, лучше «Тройная перегонка» или «Семь капель»?       Йатул задумался.       — Мне нравится «Тройная перегонка», — наконец сказал он. — Мы купим двухэтажный дом рядом с набережной, но не на ней самой — слишком дорого. На первом этаже будет лавка и лаборатория, а на втором — наши комнаты.       — А садик или палисадник?       — Если захочешь.       — Хочу.       — Тогда будет, — серьезно кивнул Йатул, мысленно добавляя новые требования к дому и ещё несколько тысяч к его стоимости. Гани довольно улыбнулась и поцеловала его в шею.       — Я буду делать зелья и искать и покупать ингредиенты. А ты — помогать мне в лаборатории и торговать в лавке. Люди будут приходить, чтобы полюбоваться на тебя и делать покупки.       — То есть, без меня этот безумный план обречён на провал? На тебя люди вряд ли будут приходить любоваться… Хотя я знаю кое-что, на что полюбовалась бы прямо сейчас.       Её рука вдруг скользнула вниз под одеяло, и маленькие ловкие пальчики обхватили его член. Йатул облизнул губы:       — Гани, я серьезно.       — Конечно, — ответила она, продолжая двигать рукой. — Конечно, серьёзно.       Затем извернулась, нависла над ним, мазнув ему по лицу длинными рыжими волосами, покрыла быстрыми, торопливыми поцелуями его грудь, спустилась ниже, обвела языком вокруг пупка, и вскоре её горячий влажный рот заставил его забыть и про лавку, и про всё остальное.       Впрочем, с тех пор, как его дом перестал делиться на женскую и мужскую половины, мысли о своём деле становились всё настойчивее.

***

      Весна пронеслась быстро, а лето — сырое, дождливое — и того быстрее. И всё же, несмотря ни на что, для Йатула это было хорошее время, счастливое время. С Гани он делил не только постель, не только дом и не только дела, иногда ему казалось, что он и сердце своё разделил пополам, а затем обе половины отдал ей в руки. Осенью они снова отправились в Южный Истмарк, на Паровые озёра, и провели там на неделю дольше, чем планировали…       А когда вернулись, то оказалось, что магазин Фели Белой внезапно закрылся, как и несколько других, так что практически единственным игроком на этом рынке остался Олвар Синий плащ, которому принадлежало большинство лавок по обеим сторонам канала. Упрямо держался на плаву ещё магазинчик Элгрима (Йатул подозревал, что это произошло в основном благодаря ученице старого мастера), да ещё несколько, не больше десятка.       Йатул сходил в контору Олвара и договорился в целом неплохо, но когда пришло время получать оплату, оказалось, что та почти на треть меньше заявленной. Дескать, сырье было плохого качества. Йатул потребовал было свой товар назад, но сумма неустойки оказалась какой-то совершенно фантастической.       Услышав имя Олвара, пожилой законник, к которому они с Гани пришли посоветоваться, чуть ли не рассмеялся им в лицо.       — Мой вам совет — и поверьте, он стоит все сорок септимов, что вы заплатили мне за консультацию — забудьте. Всем известно, что он работает с Гильдией. Попробуете с ним тягаться, совсем без штанов останетесь. И это в лучшем случае.       Когда они возвращались домой, Гани на чем свет стоит поносила и «Олвара Синий прыщ», и Гильдию, и труса законника… Йатул же шёл молча. Он сжимал кулаки и думал.       А через несколько недель, аккуратно наведя справки и поговорив с несколькими людьми, Йатул отправился в «Пчелу и жало», где встретился с госпожой Розарио. Это была пожилая, крупная имперка в богатом платье из плотного тёмного бархата и меховой накидке, которую не снимала, несмотря на духоту. Сидя за заставленным сластями столом, она пила подслащёное мёдом вино из кубка объемом никак не меньше пинты. Рядом с ней находились ещё двое имперцев с непроницаемыми лицами — то ли охранники, то ли помощники, то ли родичи. Госпожа Розарио предложила Йатулу засахаренных фруктов и взаимовыгодное сотрудничество.       Через несколько дней рано утром к ним домой пришли пара человек, принесших «посылку», — это был небольшой мешок, в котором, аккуратно расфасованный в маленькие кулёчки, лежал лунный сахар. Всё время, пока Йатул общался с курьерами, проверял содержимое «посылки» и прятал её в подвале, Гани стояла с каменным выражением лица, а когда он, наконец, поднялся наверх, спросила:       — Что это?       — Это — наша лавка, Гани, — сказал Йатул. — Лицензия на торговлю. Дом с палисадником недалеко от набережной.       Ответ был заготовлен заранее. Этот разговор он прокручивал в голове уже несколько дней, обдумывая аргументы.       — Странно. А я вижу только сахар. Дохера сахара! Ты что, собрался делать скуму?       — Гани, послушай, всё не так уж страшно…       — Что? Не так страшно? Твою мать, Йатул, ты связался с Гильдией, ты собрался делать наркоту, ты притащил домой сраный сахар! Ты хоть знаешь, блять, чего мне стоило слезть с него?       — Посмотри на это с другой стороны. Это же не навсегда. Мы заработаем денег, заведём полезные связи…       — Ты идиот! Какой же ты идиот! — Гани схватилась за голову. — Ты что, серьезно думаешь, что это на какой-то время? Или что это честная сделка? Это как договор с даэдра — ты всегда остаёшься в проигрыше. Всегда!       Йатул начал раздражаться:       — Посмотри вокруг, Гани! Что ты видишь? Посмотри! Гнилые балки. Крыша течёт. На твоём плаще больше заплат, чем рыбы в озере. Мы не можем позволить себе даже курицу на ужин. А так у нас будет свой дом, своя лавка. Подумай! У нас наконец появится шанс выбраться из этого дерьма.       — Дерьма? Ты называешь нашу жизнь дерьмом? Но… мне нравится так жить. С тобой! Я думала, что тебе тоже.       Йатул вздохнул, обнял Гани за плечи и поцеловал в рыжую макушку. Она не отстранилась, но оставалась крайне напряженной, замершей.       — Мне тоже. Мне тоже нравится. Гани, милая, да лучше тебя со мной в этой жизни вообще ничего не случалось! Поэтому, пожалуйста, поверь мне. Просто поверь мне. Я делаю это всё ради нас. Ради тебя.       — Ради меня? — она вскинулась. — Я не хочу, чтобы ради меня ты — да кто угодно! — чтобы ради меня делали эту дурь! Ты знаешь, сколько людей потеряет всё… сколько сдохнет из-за этой хуйни? Ради меня! Мара милосердная, Йатул, что ты несёшь?       — Мне срать на других, — Йатул всё-таки разозлился. Он знал, что это будет непросто, но Гани, кажется, даже не пыталась понять его. — Я забочусь о нас. Потому что никто другой этого не сделает. Потому что ты не можешь позаботиться даже о себе…       — Что?! — Гани отшатнулась от него. — Что? Значит, вот как ты думаешь? Что я бесполезна? Что я нахлебница? Что сижу на твоей шее? Вот как?       Йатул понял, что сказал лишнее, но идти на попятную и извиняться не хотелось.       — Я не это имел в виду, — наконец выдавил из себя он.       — Но сказал-то ты именно это!       Гани нервно заметалась по комнате, взволнованно перебирая вещи… Затем, наконец, накинула на себя плащ и направилась к двери.       — Куда ты? — спросил Йатул загораживая ей проход.       — Мне нужно подумать, — сказала она. — Пропусти, пожалуйста.       — Когда ты вернёшься?       — Скоро… наверное… Не знаю.       — Гани!       — Мне нужно побыть одной.       — Нет.       — Я не твоя собственность, Йатул! Какого даэдра? Пропусти!       — Гани, нет!       Он схватил её за руку, чтобы притянуть к себе, обнять, успокоить, но, видимо, слишком сильно, потому что Гани вскрикнула, и лицо её перекосилось от боли. Йатул разжал пальцы, и она тут же выскользнула за дверь.       Он не стал её догонять. Лишь посидел немного на грязных досках крыльца, подышал холодным осенним воздухом. И пошёл внутрь. «Она вернётся, — думал Йатул, слоняясь по пустому дому. — Она поймёт и вернётся». Но на душе было погано. Словно он и в самом деле сделал что-то не то.       Когда на Рифтен спустились сумерки, Йатул пошёл в подвал и достал мешок. Принёс воды из колодца, подготовил необходимое оборудование, зажёг огонь в горелке и несколько хороших, купленных ради этого свечей. Процесс был несложным, но долгим. У него оказалось достаточно времени, чтобы подумать.       К рассвету на лабораторном столе стояло двадцать две бутылочки скумы, а Гани так и не пришла. Не раздеваясь, Йатул лёг на кровать, а когда проснулся, был уже разгар дня. Гани не было. Бутылочки тускло поблескивали зелёными стеклянными боками, словно посмеиваясь над ним.       Аккуратно обмотав каждую из них в тряпочку, чтобы не побились, Йатул сложил их в мешок из-под сахара и направился на улицу Трёх плотвичек, где, насколько ему было известно, располагался алхимический магазин, принадлежавший госпоже Розарио. Найдя нужный дом, он зашёл внутрь. За прилавком со скучающим видом сидел один из виденных им в «Пчеле» имперцев. При виде него он нахмурился.       — Чего тебе?       Йатул поставил на прилавок мешок со скумой.       — Вот, — сказал он. — Передайте госпоже Розарио.       развязал ремешок и заглянул внутрь.       — Совсем сдурел? — спросил он. — Чё это такое?       — Денег не надо, — ответил Йатул. — Передайте госпоже Розарио, что я больше не буду заниматься этим.       Нехорошо прищурившись имперец посмотрел на него:       — Совсем больной, да? — а затем, не отрывая от него хмурого взгляда, заорал. — Ма! Ма, подойди!       Заскрипела ведущая на второй этаж лестница, и вниз спустилась сама госпожа Розарио. Она была в светлом домашнем платье, а в руке держала сладкий рулет.       — Что тут происходит, мальчики?       Йатул поздоровался с ней и повторил всё то, что до этого сказал имперцу.       — Я не понимаю, о чём ты говоришь, Йатул, — спокойно сказала она, стряхивая с груди сладкие бисквитные крошки. — Мы договаривались, что ты сделаешь для моего магазина хорошие зелья выносливости, а тут… Что это?       Госпожа Розарио пошарила в мешке и достала одну из бутылочек. Пухлые пальцы ловко выкрутили пробку, поднесли бутылочку к носу, и её густо подведённые брови поползли вверх.       — Мара милосердная! Это что, скума?       Весь этот спектакль начал раздражать Йатула.       — Мне очень жаль, — сказал он. — Мне надо идти.       Госпожа Розарио нахмурилась.       — Это было очень невежливо с твоей стороны, Йатул, так обидеть вдову и пожилую женщину. Очень невежливо.       Выйдя из лавки, он пошёл на набережную, потолкался среди прилавков на Рыночной площади, затем направился к храму Мары. Временами ему казалось, что где-то вдалеке мелькает рыжая головка Гани, но всякий раз это оказывались другие женщины. Тогда ему начало казаться, что, наверное, она уже ждёт его дома.       Однако там оказалось всё так же пусто. Йатул зажёг свечу и на всякий случай спустился в подвал, осознавая всю бессмысленность затеи: Гани не возвращалась. Он подошёл к очагу и, найдя в одном из горшков несколько сваренных позавчера картофелин, принялся жевать их, пытаясь заглушить чувство голода. Его мысли были заняты поисками Гани. Может, сходить в порт? Или ещё раз к храму Мары? В Ночлежку?       В этот момент раздался стук, и Йатул тут же оказался у двери. В последний момент у него мелькнула мысль, что Гани вряд ли бы стала стучаться, но руки уже отодвинули засов. Взгляд его упёрся в лицо незнакомого данмера.       Приземистый и крепкий, в отличие от большинства своих сородичей, с собранными в хвост светлыми волосами, он был скорее всего вымеском. От правого уголка его тонких губ тянулась к виску светлая полоса шрама, отчего казалось, что данмер всё время нехорошо ухмыляется. За его спиной маячили двое нордов в крепких и лёгких кожаных доспехах. Один из них, рыжий, с приплюснутым сломаным носом, казался ему смутно знакомым.       — Да ты прям как ждал! — сказал данмер и по-хозяйски вошёл внутрь. За ним проследовали норды — рыжий встал у спуска в подвал, а второй — русый, с короткой бородкой — закрыл дверь и облокотился на неё, сложив руки на груди.       Взгляд Йатула метался с одного лица на другое.       — Вы кто такие? — спросил он, думая о том, что топор, кажется, в подвале.       — Учителя хороших манер, — радушно улыбнулся ему данмер. — Госпожа Розарио считает, что тебе необходимо преподать пару уроков.       — Но я всё отдал, — сказал Йатул, буквально кожей чувствуя исходящую от незваных гостей угрозу. — Всю скуму, что сделал. Я ничего не должен.       — Ты, по ходу, не понял, клыкастенький, — данмер приблизился к нему почти вплотную, продолжая улыбаться. — Одни уважаемые люди уже договорились с другими уважаемыми людьми. А ты всех подвёл. Так дела не делаются.       — Я ничего не должен, — упрямо повторил Йатул, понимая, однако, что отвязаться так просто от них не выйдет. Но ему нужно было идти, нужно было искать Гани. Мысли встревоженно заметались в его голове. Может быть, если дать им денег, они уйдут?       — А вот это уже не тебе решать! — сказал данмер, а затем неожиданно и сильно ударил его в солнечное сплетение. Дыхание у Йатула перехватило, но Рыжий, не позволив вдохнуть, подскочил к нему сзади и подхватил под локти, чтобы не дать ему возможности сопротивляться. Затем он получил ещё два удара — по голове и в челюсть, — и когда норд отпустил его, перед глазами заплясали цветные пятна, мир поплыл, и Йатул упал на колени перед данмером. Ещё несколько ударов пришлись в живот и по рёбрам, и он скрючился на полу, пытаясь защитить уязвимые места.       — Ты! Тварь! Зёлёная! Расстроил! Госпожу! Розарио! — выкрикивал данмер и каждое новое слово сопровождал пинком. — И! Думал! Прокатит! Да? Да?!       Наконец один из нордов спросил:       — Он там не сдох ещё, Ним?       — У этих ублюдков башка покрепче твоей будет, Рольф, — тяжело дыша, ответил данмер, но всё-таки отошёл. — Пойди, глянь, что там у него в подвале.       Йатул лежал на полу, чувствуя во рту железистый привкус крови. Дышать было больно — вообще всё было больно. Он попытался подняться, но не смог оторвать голову от пола. Собственная беспомощность разозлила его. Где-то внутри начала закручиваться тугая пружина ярости.       Эти уроды ходили по его дому…       — Где рыжулька-то его?       — Подстилка свинячья.       — А я б вставил.       — Да ты бы, Йенс, и родной мамаше вставил.       — Совсем охуел?       — Да заебал ты со своими бабами уже. У тебя хуй, как помойка.       Оскорбляли его женщину…       — А это чё?       — А я знаю? Я те учёный, что ли? Ингредиенты какие-то, блять.       — На сушеное дерьмо похоже. Мне чё, все коробочки открывать? Их тут дохера. Может, у него вообще денег нет? Нищеброд вонючий.       — Да не, где-нить он их точно прячет. Вон на полке глянь, может, там что есть.       Трогали его вещи…       — Эй, смотри, Ним, щас будет весело!       Раздался пронзительный звон стекла.       Лаборатория. Это была его лаборатория.       Йатул снова попытался встать. На этот раз сделать это было легче. Подарок Малоха — Бога Отверженных, Принца Изгоев — всем своим детям… Умение превращать ярость в силу, в оружие.       — Гляди-ка, Ним, кажись, этот урод зашевелился.       — Я же говорил, что они крепкие. Иди, добавь ему. И свяжи потом.       Ярость заставляла кровь быстрее бежать по венам, застилала глаза, делала боль незаметной. Ярость сияла, кричала, звала, требовала. Ярость подняла его на ноги, заставила сжать кулаки.       — Хули зыришь, свиная морда?       Норд вскинул руку, чтобы нанести удар, но Йатул поймал её и вывернул сильно, до хруста, так что тот взвыл от боли. Из-за ширмы, отделяющей лабораторию от жилого пространства, показалось «ухмыляющееся» лицо данмера. Йатул выпустил руку норда и кинулся к нему. Тот попытался достать нож, но не успел. Йатул схватил его одной рукой за горло, а второй, прижав к стене, принялся наносить короткие, резкие удары в лицо. Вид крови действовал на него как наркотик: он рычал, хрипел и бил, бил, бил…       Пока вдруг не почувствовал, как по его животу не начинает растекаться что-то горячее. Какая-то жгучая, тугая боль согнула его пополам. Ноги вдруг перестали держать его, и Йатул вновь оказался на полу. Цепляясь разбитыми, окровавленными пальцами за стол, он попытался встать, но боль скрутила его снова, ещё сильнее. Йатул застонал, закусив губу. Перед его глазами вдруг оказались чьи-то грязные сапоги. Рыжий. Рыжий стоял над ним, и его руки и нож, который он всё ещё в них сжимал, были в крови. В его, Йатула, крови.       — Нет, ты, блять, это видел, а? Я его раз пять ударил, прежде чем он упал. Пиздец они живучие, — он вытер нож и убрал его. — Ты чё там?       Светловолосый подошёл к ним, морщась и прижимая к груди больную конечность.       — Он мне руку сломал, срань орочья.       — Всё лучше, чем каша вместо лица.       — Тут, блять, не поспоришь.       — Ладно, пошли. Нам ещё серожопого до Норы тащить.       — Может, ему чем-нибудь башку прикрыть? А то как-то нехорошо…       — Точно. Найди тряпку, что ль, какую…       Оставшись в одиночестве, Йатул застонал уже громко, в голос. Боль немилосердно грызла его внутренности. Он прижал руку к животу, а затем поднёс к глазам: она была в крови.       Йатул прикрыл глаза и какое-то время просто лежал, собираясь силами. Нужно добраться до двери, позвать на помощь. «Может быть, Гани вернётся? — мелькнула у него в голове короткая мысль. — Нет. Что она здесь увидит? Нет.» Йатул со стоном перевернулся на живот и попробовал ползти. «Хорошо, что она ушла. Хорошо, что её здесь не было.»       Под руки попадалось битое стекло, резало пальцы. По полу за ним тянулся кровавый след. Преодолев половину расстояния, Йатул потерял сознание, а когда пришёл в себя, то пожалел об этом. Однако он полз. Полз, по-орочьи упрямо полз, но тело подвело его раньше, чем сознание. Его пальцы скребли грязные доски пола, а на глаза наворачивались злые, жгучие слёзы. Не смог. Не смог. Не справился. Было бесконечно обидно вот так… Глупо, бессмысленно. И Гани. Где она сейчас? Одна, без денег, без… без него. Но он и себя-то не смог защитить…       Наконец, его измученное сознание вновь скользнуло в мягкие объятия беспамятства, ища в его бесформенных, мутных образах путь к Обливиону. Где-то на самом краю ему вдруг послышался зовущий его откуда-то издалека голос Гани, и притяжение расстилающейся перед ним бездны ослабло. Усилием воли Йатул открыл глаза.       Гани с перекошенным лицом стояла перед ним на коленях и что-то быстро и горячо говорила. Смысл сказанного, правда, ускользал от него. Кажется она просила его что-то не делать… Йатул дёрнул ртом в попытке улыбнуться. Ему хотелось сказать, как он рад, что она вернулась, хотелось поднять руку и дотронутся до её рыжих волос, но тело было свинцовым, непослушным. И всё же, это было хорошо. Что она пришла. Что больше не злится на него.       Вновь закрыв глаза, Йатул позволил темноте сомкнуться вокруг него. Ему было спокойно и радостно.