Завтрак в постель

      В бамбуковой хижине обычно пахло приятной свежестью — с улицы доносился легкий запах весенней травы, едва тронутой росой и первыми робкими лучами солнца, по комнате витал сладковатый дымок благовоний — их Шэнь Цинцю выбирал сам, спускаясь с горы и опустошая прилавки торговцев ближайших деревень. Этот запах, как он как-то сказал, напоминал ему о доме. Другом доме. В тот момент Ло Бинхэ страстно захотелось узнать, что же это за дом, о котором с такой тоской в глазах вспоминает Учитель, и есть ли в этом доме ему место. Он так и не успел об этом спросить.       Под тонким лезвием ножа Ло Бинхэ раскрывались яркие ароматы продуктов, и теперь в воздухе витал запах свежих овощей и немного — рисовой каши, что стояла в котелке, ожидая своей очереди. Ло Бинхэ в тайне любил этот жар готовки, когда от открытого котелка шел теплый пар, затем мешаясь с паром горячей воды для чая, постепенно заполняя небольшое пространство кухонки. В такие моменты Ло Бинхэ, окутанный этим приятным паром, ощущал себя так, будто вся его любовь и нежность вырвалась на свободу и заполнила весь мир, начиная с бамбуковой хижины.       Он выставил на поднос плошку с кашей и овощами, палочки, пиалы и заварной чайничек со свежим чаем с травами — именно таким, который его Учитель любил больше всего. Вытерев рукавом пот со лба, Ло Бинхэ нежно улыбнулся, но почти сразу же спрятал улыбку в уголках губ и понес поднос с завтраком Учителю.       Учитель в столь ранний час обычно нежился в сладком полусне, изо всех сил оттягивая момент, когда ему предстояло встать и облачиться во всем известного строгого и изящного Мастера Шэнь Цинцю. Ло Бинхэ немного забавляла такая леность Учителя, но в то же время он наслаждался видом Учителя, который хмурится, стоит лишь солнечным лучам упасть на его лицо, потом недовольно отмахивается от тихого голоса Ло Бинхэ, приподнимается на локте, все еще сонный, и шарит рукой где-то по пустому месту возле кровати, будто бы ища нечто, что оттуда убрали, пока он спал, и лишь после, почуяв аромат свежего и, вне всяких сомнений, вкусного завтрака, открывает глаза, сохраняя при этом несколько обиженный вид. Никто в целом Ордене не мог наслаждаться подобным зрелищем, а Ло Бинхэ мог — и был готов перегрызть своими собственными зубами глотку любому, кто бы посмел претендовать на эту возможность.       Шэнь Цинцю, тем не менее, уже проснулся и, без следа сна в ясных глазах, сидел в кровати, задумчиво глядя на стену. Такое тоже бывало, — и обычно в такие дни Шэнь Цинцю пребывал в своем мире, и стороннему наблюдателю оставалось лишь ловить взглядом тонкие изменения в выражении его лица, что неизменно в такие моменты пряталось за шелковым веером, но, наловчившись, Ло Бинхэ смог распознавать настроение Учителя лишь по его глазам. Сейчас они были будто стеклянные, пустые. Однако нет ничего, что нельзя было бы исправить завтраком, не так ли?       Ло Бинхэ аккуратно присел на кровать, держа одной рукой поднос, другой — оправляя свои черные одежды, и лишь затем поставил поднос на бедра Учителю. Шэнь Цинцю опустил взгляд с невероятно интересной, но отсутствующей точки на стене на поднос с завтраком, что явно был менее интересным в данный момент. Под надзором своего верного ученика Шэнь Цинцю взял с подноса палочки и с едва заметным усилием начал есть, не выражая при этом никаких эмоций. Ло Бинхэ наполнил пиалу Учителя восхитительно пахнущим чаем, ровно в той стадии заварки, когда горькость трав еще не успела раскрыться, но температура уже позволяла пить, не морщась, однако и пиала чая была встречена все с тем же равнодушием.       Закончив с завтраком, Шэнь Цинцю просто положил руки на бедра, будто бы не собираясь вставать, и лишь снова уставился на стену. Но и к этому Ло Бинхэ успел привыкнуть.       Он отставил поднос в сторону и приблизился к Учителю, сохранявшему одно выражение лица. Немного приобняв Шэнь Цинцю за плечо, Ло Бинхэ поместил другую руку тому на грудь и аккуратно положил его на кровать. В ответ не раздалось ни восклицания, ни полного недовольства выдоха. Даже на уже давно развязные поцелуи ученика, на нежные и страстные прикосновения к самым разным частям тела, давно уже не целомудренные, но наполненные чувствами, самыми искренними порывами души, Шэнь Цинцю не реагировал должным образом. Его руки не тянулись к Ло Бинхэ, ладони не гладили горячие щеки, а пальцы не застревали в распущенных волосах, что, опускаясь на простыни, где-то путались, где-то щекотали.       Ло Бинхэ целовал ниже, опускаясь на хранившую покой грудь, руки скользили ниже, под тонкие одеяния, лаская безответную плоть Шэнь Цинцю, а затем с каким-то отчаянным остервенением раздирал пальцами хризантему Учителя, будто бы не страшась причинить тому боль или неудобство — будто бы такой страх, долгое время трепещущий в сердце робкого ученика, уже давно угас. Но и в этом случае Шэнь Цинцю не выпустил с резким свистом воздух сквозь плотно сжатые губы и стиснутые зубы. В глазах его не мелькнуло ни тени недовольства, удивления или шока. Лишь покорное ничто.       И тогда уже Ло Бинхэ стиснул зубы. Он хотел было крикнуть «Ах так!» возмущенно и несколько нагло, кинуть в лицо своему учителю, будто очередное обвинение, а затем развести его бедра в стороны, навалиться на его стройное голое тело, почувствовав прикосновение теплой и нежной — на удивление нежной, будто бы Шэнь Цинцю не был много старше Ло Бинхэ, будто бы человеческая кожа так отличается от демонической — кожи к своей, немного потереться головкой о заветный вход, а затем войти — не сразу на всю длину, но ощутимо, надавливая на вход, ведь с первого раза он может и не поддаться. Дать Шэнь Цинцю выдохнуть, прогнуться и прижаться голой грудью к своей, и лишь после того, как Учитель, задыхаясь от нехватки кислорода в легких и опаляя своими горячими и частыми выдохами кожу Ло Бинхэ, обнимет его и шепнет на ухо, сбиваясь, конечно, нечетко и смазано, заветные слова, — лишь после этого Ло Бинхэ даст себе свободу действий и, сменив позицию, сев и положив одну из ног Шэнь Цинцю себе на плечо, начнет иметь его на всю длину, не стесняясь менять темп, наращивая его или же напротив — намеренно замедляя, подразнивая. Ему хотелось видеть, как Шэнь Цинцю извивался бы под ним словно падшая женщина, но за этими телодвижениями скрывался бы хитрый порыв — и таким образом Учитель бы лишь еще больше насаживался на член, пуская его в себя глубже. Ему хотелось бы видеть румянец, что разливался бы по лицу Шэнь Цинцю, гармонируя и прекрасно сочетаясь с небольшими кровоподтеками на шее — достаточно близко к ключицам, чтобы быть полностью скрытыми одеяниями, — и расцветающими на туловище следами прикосновений Ло Бинхэ, там, где он не рассчитал своей силы. Ему хотелось бы слышать, как с губ Учителя, сохнущих от столь частого и резкого дыхания, срываются стоны и имя, и самому испить с этих уст нежные звуки.       Ло Бинхэ хотел было взять Учителя прямо на этой кровати, в бамбуковой хижине, где пахло сладковатыми благовониями, где с кухни еще не исчезло тепло присутствия, где солнечные лучи мягко ложатся на стены. Он правда хотел. Но, навалившись на Шэнь Цинцю, что не издал ни звука с самого начала и хранил отстраненное выражение лица не последнее утро — последние несколько лет, — Ло Бинхэ хотел лишь одного — чтобы его Учитель наконец взглянул на него.