тени выходят из леса

Faun — Das Tor Faun — Lupercalia Faun — Hörst du die Trommeln Faun — Odin Faun — Feuer

В истинной волшебной сказке нет ни объяснения, ни поучения. А. Байетт

Гермионе пять. Она любит вязаные свитера, осень и книги, которые мама читает ей перед сном. Только бы не про принцесс, которых вечно нужно спасать, Гермионе нравятся сказки о феях и пропащих душах. Хотя мама и против таких историй. Когда приходит время собирать виноград, Гермиона не находит себе места от ожидания. У её отца большой виноградник, и уже вторую осень он берёт Гермиону с собой, позволяя ей перебирать спелые гроздья. Это самые лучшие вечера, и заканчиваются они праздником сбора урожая, когда отовсюду приезжают торговцы, устанавливают палатки, когда со всех сторон льётся музыка и веселье пылает наряду с кострами. Гермионе пять. Она крепко держит маму за руку и вертит головой по сторонам, жадно цепляясь взглядом за каждую деталь. То искры метнутся от костра, расцветив серую вуаль вечера, то фонарь замерцает да мошка ударится о раскалённое стекло. То там, то тут мелькнёт тень, и почему-то всегда одна и та же, заставив девочку подозрительно прищуриться и подёргать маму за руку. — Что, милая? — мама склоняется над ней, загораживая от всего, и сразу забываются и тени, и подозрения. Гермиона протягивает ей свое яблоко в карамели и улыбается, жадно втягивая воздух, насыщенный сплавами ярмарочных запахов. Ярмарки Гермиона любит тоже, здесь всегда и сладостей вдоволь, и событий. И пахнет по-волшебному: молодой стружкой, дымом, сухими травами, тыквенным вареньем и копчёным мясом, созревшими яблоками, запахов так много и они все причудливо сочетаются между собой, создавая неповторимые комбинации, от которых хочется нестись вперёд, вдыхая полной грудью. — Пойдём ловить яблоки? — спрашивает Гермиона, восторженно заглядывая в глаза матери. Ветер бросает ей волосы в лицо, и они обе смеются, наслаждаясь тёплым воздухом. Где-то звенят колокольчики. И они идут. У бочки большая очередь, здесь стоит запах палой листвы, мокрой древесины и кислых яблок. Он проникает под одежду, ложится на кожу, он щекочет нос и задевает щёки, совсем как ветерок, временами взвивающийся вверх. Слышится плеск воды и взрывы смеха, он, как песчинки, просыпается на землю, на людей, застревает в волосах. Громко разрываются салюты, неподалёку танцоры в масках пляшут под задорную трель флейты и скрипки. Музыка столь пленительная, что против воли Гермиона начинает покачиваться. Маски на танцорах чудные, изумрудные с золотистым узором, с вытянутыми носами и колокольчиками по краям. Не такие, как на других, да и пляшут они странно: движения у них плавные и мягкие. И красивые до умопомрачения, хоть лиц и не видно, но Гермиона так чувствует. Сердце учащённо бьётся, в грудной клетке тесно. Она с удовольствием вдыхает сладкий от кленового сиропа и переспелых яблок воздух, пытаясь рассмотреть странных людей и детей — двух девочек, кружащих с ними. Гермиона их знает. Среди прочих она видит женщину с густой копной кудрявых волос, таких чёрных, что кажется, это самая настоящая смола. Таких красивых волос Гермиона ни у кого не видела. На ней тоже маска, и она тянет руку к одной из девочек, а та идёт за ней, как загипнотизированная. Женщина улыбается, и от улыбки той становится страшно, неужели они не видят, неужели они не боятся? Такой рот может быть только у ведьмы, думает Гермиона и тянет мать за руку: — Смотри, мама, там странные люди в масках, — говорит она, но мама только смеётся, оглядываясь по сторонам.  — Конечно, дорогая, это же карнавальная ночь, — отмахивается мама, почему-то дрогнув, и крепче сжимает руку. — Там все в масках. Те люди уводят детей, но женщина останавливается, и в прорезях для глаз в её маске Гермиона видит задорный блеск чёрных глаз. Она склоняет голову, всматриваясь в лицо девочки, неотрывно наблюдающей за ней, поражённая чужим вниманием, она чуть вздёргивает подбородок, и волосы её ссыпаются вперёд, по плечам, как живые. Женщина улыбается снова, ей, Гермионе, она знает, что за ней следят. Где-то трещат костры, шипит мясо на углях, пахнет пряностями и сливочным пивом, Гермиона, оцепеневшая под чужим взглядом, только теперь понимает, что не дышала всё это время. А женщина всё стоит, и за её спиной вьётся дым и уходят те, другие в масках, и ведут за собой детей. Мама тянет Гермиону к бочке, и когда та снова поворачивается, видит только, как женщина с чёрными волосами исчезает в толпе. Гермиона вытаскивает яблоко. Следующим днём деревня Литтл Уингинг задыхается от плача. Пропали дети. Гермионе никто не верит. Старый лес хранит множество тайн и ещё больше опасностей, оттуда выходят только тени, проскальзывают в дома и крадут сны. Гермионе восемь, и она не спит, от жары хочется лезть на стену, мама говорит, что это самая жаркая осень и урожай в этом году плох. Вентилятор жужжит, вращая лопастями на последнем издыхании. В открытое окно залетают светлячки и путаются в занавесках, отбрасывая причудливые тени, совсем непохожие на те, что приходят из леса. Небо, усыпанное крошевом звёзд, расстилается по полу, и кажется, что не различить, где заканчивается окно и начинается небесное полотно. На миг можно представить, что по нему скатываются звёзды прямо на пол, закатываются под кровать. Гермиона не может шевельнуться и отбросить одеяло, которым укрывается даже летом. Это, конечно, неразумно, учитывая жуткую жару, но мягкая ткань, пропитанная теплом её тела, создаёт хотя бы крохотную иллюзию защиты. Звёзды, может, и сияют, скатываясь под кровать, но быстро утрачивают свой свет. Кто-то упорно гасит спасительное сияние. Гермиона знает, что-то, что прячется под кроватью, также знает, что его присутствие не тайна. Это их маленькая игра. Оно приходит поиграть. Иногда оно тихонечко скребёт, тогда Гермиона старается даже не дышать, чувствуя, как леденящий душу ужас парализует тело, временами ей кажется, что её и вовсе нет. Мама говорит, что ей нужно быть смелее, и каждый раз перед сном заглядывает под кровать, чтобы убедить Гермиону, что там никого нет, но Гермиона всегда знает, мама смотрит ему прямо в глаза. Она включает вентилятор и оставляет повсюду лавандовые мешочки, чтобы засыпать Гермионе было легче. — Я тебя боюсь, — говорит однажды Гермиона, когда на смену жаре приходят грозы, рассекающие небо и поящие землю. Кто-то тихо перебегает за шкаф, и Гермиона слышит только быстрый топот, от страха на глазах выступают слёзы. Но ей до того одиноко, что она согласна проявить немного терпения. В школе с ней никто не дружит, они зовут её странной Грейнджер и постоянно прячут её школьные принадлежности, говоря учителю, что это фейри. — Но ты хотя бы всегда рядом, — шепчет Гермиона, вытирая слёзы и натягивая одеяло до подбородка, приметив высокую тень за окном. Кто-то смотрит на неё, незримый и древний, кто-то, за кем детям ходить не следует. Вспышка молнии бросает на пол черноту чужого силуэта, и хотя посмотреть в окно Гермиона не решается, с той ночи она частенько о чём-нибудь говорит, ей кажется, что так она смиряет свой страх. Когда деревья обнажаются полностью и приходит долгожданная прохлада, гоняя стайки птиц с одного дерева на другое, Гермиона, вооружившись книгами, идёт в лес, к небольшой прогалине, к одинокому поваленному дереву с расколотым стволом. Там очень удобно прятаться, когда одноклассникам взбредает в голову погонять её. Они не то чтобы сильно беспокоят Гермиону, просто ей жаль драгоценного времени, потраченного на отбивание от назойливого внимания. Осенью они всегда такие, потому что близится годовщина пропажи детей, а потому и шутки у них злее, и выходки. А в лес за ней они идти побоятся, не из-за ведьм и фей, конечно. Расстелив небольшой плед, она устраивается между торчащими корнями и стволом, с радостью вдыхая плотный землистый запах, наполненный лёгкой кислинкой — запах шелкопряда. То, что приносит ей покой. В кармане у неё орехи, скорлупа тёплая от долгого контакта с телом, Гермиона легонько перебирает их пальцами, слыша, как они постукивают друг о друга. Раскалывает несколько прямо зубами, а остальные рассыпает по пледу, наконец, беря в руки книгу и открывая в месте, на котором остановилась. Проходит довольно много времени, прежде чем Гермиона понимает, что стало темнее. Сумрак надвинулся из самого сердца леса и теперь с любопытством взирает на девочку, сидящую у растрескавшегося дерева. Чужие взгляды Гермионе всегда легко выделить, они сродни прикосновениям, непрошеным прикосновениям, от которых под кожей становится холодно, будто зимняя стужа лизнула изнутри. Она захлопывает книгу одновременно с раздавшимся треском. Приглушённое рычание заставляет сердце Гермионы зайтись в ужасе, холодеют руки. Она вскакивает и оглядывается по сторонам, пытаясь понять, как поступить правильно, то ли бежать изо всех сил, то ли спрятаться и надеяться, что ничего не произойдёт. Гермиона чувствует, что окружена, они подходят всё ближе, со всех сторон, словно невидимое кольцо, сжимающееся всё плотнее и плотнее. Волки никогда не выходят так близко, и всё же они идут, Гермиона их слышит. Первой Гермиона видит тень, и хоть внутри мелькает невесомое чувство узнавания, страх, сотканный изо льда, мрака бессердечия и печали, оказывается сильнее. Пространство наполняется угрозой, как если бы она была запахом, и игривостью. Гермиона читала, что у лесных ведьм и фейри жестокое чувство юмора. Инстинктивно она делает шаг назад, но оступается и падает, ударяясь затылком о ствол дерева. Её накрывает темнота, но неплотная, пропускающая обрывки видений и звуки, чужое учащённое дыхание, сплетённое с утихающим рычанием. — Хватит! — звук такой лёгкий и преисполненный нежности, что кажется, будто пришла весна, прямо в это мгновение. Но сила и даже некоторое покровительство в нём заставляет рычание утихнуть и вовсе, хоть волки никуда и не деваются, Гермиона чувствует их присутствие, их жажду крови и шерсть, источающую запах меди и ржи. Она открывает глаза, в затылке пульсирует боль, вокруг темно, сознание размыто от удара — будет огромная шишка — и очень хочется пить. Гермиона слышит их плохо, поднявшийся ветер доносит до неё только обрывки фраз. Голоса такие разные, словно две стихии, один обжигает и плавит, пробуждает что-то зловещее и старое, второй же подобен талой воде и первому снегу, когда он ещё не успевает коснуться земли. Гермиона видит размытые силуэты, тёмный и светлый. Угрожающий и сдерживающий. Женщина с длинными белыми волосами, словно из лунной нити, держит ту, другую, разящую чернотой, за руку. Это почему-то врезается в гудящую память Гермионы сильнее всего — то, как они держатся за руки, будто в вечном противостоянии и любви. — Она хрупкая, — так говорят о цветах. Это произносит всё тот же голос со звенящей нежностью, и Гермиона не понимает, направлена она на неё или же на ту, что он пытается сдержать. — Ты навредишь ей. — Тогда сама веди её домой, — лениво, будто потеряв всякий интерес, наконец, отзывается та, другая, отступая в тень, оттуда напоследок она бросает горсть вязких слов, звучащих, словно шелест прошлогодних листьев, поднятых ветром. — В такую ночь детям не следует бродить по лесу. К ней приближаются, и прежде, чем с неясной печалью провалиться во мрак, Гермиону накрывает волной запаха лавра, пряного с лёгкой остротой, какая бывает перед цветением, он смешивается с яркими цитрусовыми всполохами, играющими с ускользающим обонянием. Кто-то бережно поднимает её на руки. Утром Гермиона просыпается в своей постели. На столе лежит книга о феях, которую она читала вечером накануне, и горсть ягод. И если от всего в комнате веет пряностью и теплотой, то, кладя землянику на язык, Гермиона точно знает, что их принесла рука, в которой вьётся мрак. Это совсем сбивает с толку. Весь день Гермиона проводит в постели, мучась от неожиданной боли в горле и слабости, вызванной температурой. Всё же сидеть на холодной земле осеннего леса совершенно глупая идея. Мама задерживается допоздна на работе, а от папы нет никакого толку, он только без конца заглядывает к ней в комнату, предлагая что-нибудь попить или поесть, иногда проходит, чтобы немного посидеть на краю постели, и виновато смотрит, будто извиняясь за свою неспособность сделать что-нибудь полезное. Гермиона похлопывает его по плечу, мягко улыбаясь и как бы говоря «ничего страшного, пап». Он успокаивается и наконец оставляет её предаваться тягостным раздумьям, взбудораженным болезнью. Когда смеркается, под кроватью оживают звуки, тени скользят по полу, где-то шелестит сухая листва. Чужое присутствие заполняет комнату, леденящее и обжигающее одновременно. Гермиона дрожит, закутываясь в одеяло плотнее, вдали мерещится детский смех, как если бы дети бегали вокруг дома. Окно плотно закрыто и даже зашторено, хоть тонкая полоска серости и проглядывает через неплотно сведённые занавески. И всё же возникает ощущение, что где-то в комнате распахнута дверь. Иначе как ещё они могли войти? Страх пробирает до кости, и всё же она ловит себя на странном желании протянуть руку и почувствовать, как та упирается во что-то твёрдое и тёплое, в кого-то… Порой настолько привыкаешь к тому, что страшит, что со временем начинаешь отчаянно его жаждать. Даже если временами возникает некоторая враждебность. — Если я тебе так не нравлюсь, — заговаривает Гермиона, уставшая от переполняющих её чувств, которых она даже не в силах понять, потому как ничего такого прежде ей ощущать не доводилось. Её голос звучит тихо, но в нём сквозит явное недовольство. В конце концов, она болеет, она испугана и ей только восемь. Она слишком мала для такой палитры чувств. — То зачем ты приходишь? На мгновение воздух густеет, как если бы его заполнили сладкой ватой, а затем пространство поражает пустота. Словно Гермиону покинули все разом, сотни прощаний за одно мгновение. Она вздрагивает и готова расплакаться от нахлынувшего чувства тоски, когда в воздухе раздаётся запах, заставляя её откинуть одеяло и сесть на постели, игнорируя слабость и головокружение. Она медленно и глубоко делает вдох. И прежний мир преображается, всего за одно мгновение, которого хватило бы, чтобы рухнули города и цивилизации, как если бы в стене её комнаты образовалась трещина, тонкая и едва заметная, но становящаяся всё больше и больше, пока ветер не проник в неё и не заставил стены исчезнуть. То сады с мокрыми цветами, источающими саму душу запаха, нежного и влажного, липнущего к коже. То леса с пыльными корнями деревьев и травами в сочном цвету, то сияние сердца Вселенной — Млечного пути. То моря, качающие затонувшие корабли, и соль морей, и пена волн, и запах старых камней, растрескавшихся от жары и соли. То гиблые топи, прячущие утопленников от живого взора, то небо, низвергающее молнии. То павшие короли, о каких не сложено ни песен, ни легенд. То костры, сложенные из яблоневых ветвей, и фейри, кружащие в танце, за которым следуют дети. В одно мгновение эпохи сменяют друг друга, рождают новых королей и снова приводят их к забвению. Волшебство, самое настоящее, первобытное и, может, даже животное, но волшебство. Так она пахнет, такой след она оставляет. Гермиона трогает свои щёки и с удивлением смотрит на блестящие от влаги пальцы. Соль жжёт щёки и сердце. То, что невозможно постичь, всегда приносит боль. И впервые за долгие годы она одна, по-настоящему одна переживает эту бурю чувств. И хотя изредка Гермиона всё ещё ощущает на себе чей-то пронзительный, любопытный и вместе с тем зловещий взгляд, больше к ней никто не приходит. Хэллоуин приносит немного тепла — странный и одинокий отголосок ушедшего лета, и ещё больше жёлтых листьев. Гермионе одиннадцать, и мама говорит, что она не должна сидеть дома в такой вечер, но идти Гермионе некуда. И всё же она соглашается надеть костюм, сшитый мамой ещё на прошлый Хэллоуин, и выйти из дома. Недавно Гермиона прочла, что лесной народец падок на сладкое и песни, а потому она решает собрать сладости и отправиться в лес, ещё чётко не осознавая, чего же она пытается добиться. Она так долго мечтала о покое, что, когда он её настиг, стал невыносимее всего. Город, расцвеченный оранжевыми всполохами резных тыкв и огня в их сердцевинах, встречает Гермиону как старого друга-тень, бредущего по шумным улицам. Веселье кружит над каждым домом, и впервые за долгое время в центре города устраивают гуляния. Гермиона добирается до палаток, где покупает немного конфет и орехов, выпивает стакан лимонада, когда толпа ребятишек одного возраста с ней окружают её. С кем-то из них она учится, а кто-то просто решил развлечься за компанию. Из толпы по правую сторону выходит мальчик с взъерошенными волосами, в мешковатой одежде и в круглых очках, за ним следом другой, рыжий и бестолковый на вид. Они оказываются рядом так стремительно, что Гермиона не успевает отступить, и тот, который рыжий, наступает ей на ногу. — Прости, — виновато шепчет он. — Оставьте её в покое! — грозно говорит темноволосый мальчик, и как ни странно, но остальные ребята, недовольные прервавшимся весельем, расступаются, когда он поворачивается к Гермионе, берёт её за руку, и они идут сквозь толпу. — Не то будете иметь дело со мной, — добавляет он, оглядываясь. — Я — Гарри, — говорит мальчик и улыбается, кивая на друга, — а это Рон. Не слушай ты этих дураков, они просто завидуют. — Я и не слушаю, — отзывается Гермиона, прижимая к себе пакетик со сладостями и не понимая, чему в её случае могут завидовать другие. — Гермиона, — добавляет она и улыбается тоже. Они бегут через ряды с палатками, мимо смеющихся людей и танцующих музыкантов. Воздух свеж и сладок. Гермиона дышит полной грудью, расставив руки и рассекая пространство. Восторг переполняет её, разгорячённая кровь омывает сердце и до того ей хорошо, что не сразу она замечает призрачные изменения в пространстве. Нечто щекочущее, до боли знакомое, а когда останавливается с колотящимся сердцем, эти ощущения затапливают её с ног до головы. Сначала она чувствует всплеск небывалой радости, но следом внутри разрастается тревога, как будто её слух уловил нашёптанный чей-то гнусный умысел. Яркое пламя костров, разведённых на потеху, всплески смеха, всё как тогда. Гермиона, будто оказавшись в застывшей смоле, медленно поворачивается вокруг себя, а мир превращается в размытые цвета и пятна. Пахнет сладковатым дымом и смолой, где-то смеются люди, где-то танцуют люди. Она кружится и, наконец, останавливается. Её она видит сразу, в той же маске, всё так же улыбающуюся и сулящую беды. Двое мальчиков, те, что задирали её с остальными, идут за фейри, Гермиона точно знает, что это они. Она видит их. Но почему никто не останавливает их, почему никто не сорвёт с неё эту маску? Она бросается следом и бежит, позабыв новых друзей, пакетик со сладостями остаётся лежать на земле. Никто не обращает внимания на кричащую девочку, словно кругом один дурман. Гермиона почти нагоняет их у леса. Деревья тревожно гнутся под натисками ветра, разыгравшегося не на шутку. Тёмные фигуры всё удаляются, исчезая во мраке леса, сливаясь с ним в единое полотно, и она уже поддаётся отчаянию, железной рукой, сдавливающему грудную клетку. В лёгких режет от частоты дыхания. — Стой! — кричит она, спотыкаясь и продолжая бежать. Земля под ногами неровная, рыхлая, она то и дело цепляется за корни или ветки, лежащие на земле, словно сам лес сопротивляется её присутствию. Лес, принимавший её долгие годы, как часть себя, но бунтующий теперь. — Оставьте этих детей! Гермиона падает, и раздаётся треск сучьев под ногами. Колени разбиты, ладони свезены и в грязи. Боль яркими вспышками пульсирует в ушибленных местах. Её тело бьёт дрожью, и, кажется, она совсем выбилась из сил. Если бы она могла взлететь или пригрозить им огнём, о, она бы так и сделала, будь сильнее, чем человек. Гермиона поднимает голову, чувствуя, что она стоит перед ней, и сила, бьющая волнами от неё, сдавливает грудь. — Маленькая и такая смелая, — смеётся женщина, разглядывая Гермиону. Взгляд её не обещает ничего хорошего, но Гермиона смотрит ей в глаза, испытывая дурное желание преклониться и одновременно броситься на неё, подобно зверёнышу. Её кудри вьются на ветру, разгоняя тонкие шлейфы запаха, от которого просыпается память и сияет воспоминаниями того, что было, и того, что ещё никогда не случалось. Так близко её выносить очень сложно, маленькое сердце Гермионы не справляется с таким количеством эмоций. Настоящая война разверзается внутри хрупкого человеческого существа. — Верните детей, — срывающимся голосом просит Гермиона, сколько бы бесполезно это ни было. Женщина смеётся, чуть запрокинув голову, отчего тень её маски смещается в сторону, и Гермиона видит её улыбку, и то едва уловимое человеческим глазом сияние, исходящее от кого-то столь коварного и тёмного, разит даже из-под маски. Звук, который она извлекает, подобен переливам колокольчиков в сонном лесу. — Не могу, они нужны нам самим, — её сожаление притворно, от него холодит под языком и леденеет в сердце. — Уходи, — вдруг говорит она, и в голосе её почти звучит беспокойство, острое, как тонкая игла. Переменчивая, словно осеннее небо. Гермиона всматривается в черноту её глаз, ладони горят от боли, хочется прикоснуться к ней, чтобы унять боль. Если Гермиона ощутит её реальность, может, станет легче? Дикая, тёмная, её красота, даже будучи скрытой, ужасает. Лес трепещет от её дыхания, земля стонет от её шагов. Она утопает в лунном свете, и Гермиона отводит глаза только раз, услышав шорох — её волки где-то здесь, поблизости. А затем снова смотрит на неё — сосредоточение всей древности леса, самых страшных бед и самых отчаянных надежд. Тогда она склоняется и что-то тёплое мимолётно скользит по щеке Гермионы, прямо у уголка рта. Гермиона трогает там языком, где вспыхивает боль — падая, она прокусила губу с краю. Женщина смотрит на свои пальцы, измазанные в чужой крови, и усмехается. Кончики её волос легко касаются щеки Гермионы, когда она отстраняется, дёрнув головой. Силуэт её становится размытым, словно она вибрирует в пространстве, и Гермионе так страшно терять её из виду, что она решается заговорить снова. — Скажи мне своё имя. И вот из мерцающей тени она снова превращается в нечто плотное и чёткое. Поворачивается к девочке, по-прежнему сидящей на земле, будто прошлый раз ничему её не научил. Она смеётся. — Такое крохотное и юное существо, — тянет она, насмехаясь, — а уже хочешь присвоить меня. Это миф, человеческое дитя. Имя не даст тебе власти. Если ты произнесёшь моё имя, то я только на него отзовусь. Не больше. — Беллатрикс! — от громкого возгласа Гермиона вздрагивает, рябь прокатывается по пространству, но тут же Гермиона чувствует, как нутро застилает теплом и всё вокруг становится будто бы теплее. К ним спешит женщина с лунными волосами, нежностью в голосе и такой же маске. — Дурман спадает, не время… Она обрывает фразу, удивлённо взирая на девочку на земле. На её лице и тревога, и замешательство, и радость, так что Гермиона улыбается ей против воли, чувствуя себя в безопасности. Плотная пелена напряжения слегка разрежается. — Нарцисса, — яростно шипит Беллатрикс, переводя взгляд на подошедшую женщину, — ты назвала меня при человеке! — последнее слово она произносит с лёгким оттенком высокомерия, заставляя Гермиону нахмуриться. — Снова ты, — Нарцисса игнорирует реплику Беллатрикс и её грозный взгляд. — Идём, — говорит она, внезапно протягивая руку, которую тут же перехватывает Беллатрикс. — Нет! — и Нарцисса, и Гермиона обращают удивлённый взгляд к Беллатрикс, столь горячо отвергающей, кажется, саму идею о том, чтобы увести с собой Гермиону. — Она видит нас, — зачем-то говорит Нарцисса, — разумнее было бы взять её с нами. — Я сказала, нет! — она поворачивается к Гермионе и щурит глаза под маской, — Уходи. Гермиона, наконец, поднимается, почти онемевшими руками стряхивая грязь и налипшие листья на платье. Она оглядывается, замечая, что со всех сторон за ними наблюдают. Противный холодок пробегает по спине, и она делает шаг вперёд. — Её нужно увести отсюда, — вдруг шепчет Беллатрикс, точно так же оглядываясь, в другое время она проучила бы девчонку, нагнав на неё страху, — сегодня ночь теней. Придут те, что не подвластны мне. Нарцисса тревожно смотрит на неё, а затем подходит к Гермионе, протягивая руку, на этот раз, чтобы увести её из леса. Гермиона нерешительно смотрит на протянутую ладонь, но не потому, что боится, а потому что это значит, что нужно уйти от той, другой. А она ещё так много не узнала. И всё же, чувствуя всё более нагнетающую атмосферу и угрозу, она вкладывает свою руку в чужую и бросает взгляд на Беллатрикс. Старое, старое имя, покрытое алмазной пылью, выцветшее по краям. Его бы положить на язык, да духу не хватает. Тёмные тучи затушёвывают и без того бледную луну. Тьма, отличная от той, что излучает лесной народ, надвигается всё плотнее, ближе. Гермиона с тоской смотрит на Беллатрикс, и та перехватывает взгляд. Яростный блеск вспыхивает на дне чужих глаз, она разводит руки, глубоко вдыхая. Ветер разбивается о её спину, из леса выходят волки, она призывает их, чтобы те сопроводили Нарциссу. — Возвращайся скорее, сестра, — тихо проговаривает она и, больше не глядя на Гермиону, уходит в лес, чтобы раствориться в темноте. Путь к дому близок, но впервые он кажется Гермионе таким бесконечным. Рука пылает в чужой руке, но Гермиона терпит, не смея жаловаться. Они идут быстро и молча, не обращая внимания ни на шёпотки, ни на шорохи, ни на смрадный запах, вьющийся за ними. То идут мертвецы, думается Гермионе. Она бросает взгляд на Нарциссу, сосредоточенную на дороге впереди. Она встревожена, но решительна, и от этого на душе спокойно. У дома Гермиона вдруг заговаривает. — В прошлый раз это ведь ты принесла меня домой? — вопрос срывается с губ так легко, словно созрел давно. Нарцисса смотрит на девочку и мимолётно улыбается. — Да. — Почему она всё время пытается меня испугать? — Гермиона чувствует, как Нарцисса разжимает пальцы, и крепче хватается своими, боясь упустить и эту сестру. — Не сильно же ты боишься, если каждый раз идёшь по её следу, — вдруг смеётся Нарцисса, лукаво глядя на Гермиону. Множество вопросов повисает в воздухе, когда раздаётся раскатистый треск. — Тебе пора домой, — торопливо шепчет Нарцисса, — закрой все окна и двери, дитя, до утра не смотри в лес. Сегодня будет тяжёлая ночь. Она легонько касается подбородка Гермионы, а затем стремительно направляется к лесу и исчезает, точно её и не было никогда. Волки уходят следом. В Литтл Уингинге бесконечные поиски обращаются в траур. Гермионе восемнадцать. Каждую осень она выходит в лес, оставляя сладости, но приходя на другой день, находит их нетронутыми, и всё же усердно меняет лакомства и заглядывает за деревья, будто по-прежнему надеясь, что сумеет уловить хотя бы тень. За семь лет, прошедших в тоске, несмотря на то, что у неё появились друзья, с которыми она была неразлучна так же, как была крепка её связь с лесом и его обитателями, Гермиона не встретила ни одну из тех, кого хотела видеть. И даже тени, даже мелкие проворные обитатели леса, переменчивые, как и их хозяйка, не показывались ей, не пугали и не сторожили сны. Каждую весну она поёт лесу о сверженной королеве, скрывающейся среди теней, читает вслух о бродягах, пропавших в лесу и повстречавших фей, веря, что если заметит хотя бы один признак того, что всё случившееся не было её сном, то этого будет достаточно. Но лес это просто лес, и она поёт ему, она кормит его и молит послать весть. Зимой, когда ветви обнажены до предела, когда снег прячет любой след, Гарри и Рон приходят в лес вместе с Гермионой. Они вместе молчат, вместе подвязывают гнущиеся к земле ветви, и оттого ледяное одиночество отступает от сердца Гермионы. Её больше не дразнят, её боятся, как и леса, поглотившего детей. Теперь этому склонны верить даже самые стойкие скептики. — Может, — заговаривает как-то Гарри, — тебе пора их отпустить? Он виновато отводит взгляд, потому как видеть Гермиону настолько печальной ему не под силу. Рон лениво ковыряет палкой мёрзлую землю — снега в этом году не выпало ни кристалла. — Что-то произошло той ночью, — отзывается Рон и вздыхает, — даже люди заметили. Может, они ушли, а может… Он не договаривает, понимая, что и без того сказал лишнего. Они поверили Гермионе, они почему-то всегда верили ей и были с ней в самые тяжёлые времена, когда она переживала уход тех существ болезненно и остро. Хотя, по его мнению, это была самая настоящая жуть, и кому вообще могло бы хотеться такого присутствия. Про этот лес ходили разные легенды, и ни одна из них не была хорошей. Когда-то эти владения были под властью фейри и лесных ведьм, в которых давным-давно никто не верил. Рон даже отыскал старинную книжку в библиотеке отца. Автора у неё не было, а страницы были такими старыми, что по краям истончились и обсыпались при резких движениях. Он стащил книгу из дома и отдал Гермионе ещё пару лет назад. Оттуда они узнали, что у леса по легенде было три владелицы: сёстры, две из которых, похоже, и повстречались Гермионе. Там же говорилось, что раз в несколько лет, по осени фейри уводили детей, чтобы те, впитав волшебство другого мира, пополнили лесное племя. Так немногочисленный народ выживал. — Не говори так, — раздаётся тихий голос Гермионы. Она пристально смотрит вдаль, пытаясь различить среди деревьев хоть что-нибудь. — Идём, уже слишком поздно и холодает. Они уходят, но вечером, когда поднимается буря, Гермиона бежит прочь из дома, гонимая странным чувством. Она заходит дальше, чем когда-либо, угнетённая тяжким молчанием, безмолвным мраком, наползающим со всех сторон. И всё же сквозь плотный кокон тишины она слышит приглушённое рычание. Сердце колотится, словно обезумевшее, внутренний голос вопит, что нужно повернуть назад, пока не поздно. Но она бежит вперёд. Низкие ветви хлещут её по лицу, холод пробирает до костей, кожа на шее горит от ветра, она выбегает на прогалину и тут же падает, отползая в ужасе. Огромное существо, бьющееся в капкане, мечется, пытаясь выбраться. Но железо лишь плотнее стискивает острые зубцы. Когда оно поворачивается, заметив Гермиону, та кричит от страха. Она чувствует запах крови, запах всё ещё гниющих листьев и мёрзлой земли. Она умрёт здесь, задранная громадным медведем. Но медведь не может до неё дотянуться, она понимает это только мгновение спустя. Поднимается на ноги и бросается прочь, но тут же, ненавидя себя за всё на свете, останавливается и смотрит на несчастное существо, бессильное при всей своей мощи. — Уму непостижимо, — бормочет она, чувствуя, как сердце бьётся прямо у горла. Она тяжело дышит, тело ломает дрожью, и всё же медленно она переступает с ноги на ногу, выходя из тени деревьев под лунный свет. — Какая же идиотка, — снова произносит она, продолжая двигаться вперёд. Медведь пристально следит за каждым её действием, словно позабыв о боли, опоясавшей его ногу. Она чувствует внимательный и изучающий взгляд, и внутри всё тяжелеет от предчувствия, что всё верно. Нужно только разжать капкан, быстро вытащить лапу и не умереть. Всё просто. Гермиона находит довольно толстую ветку, прочную на вид, и приближается к медведю, вытягивая руки, отчего-то полностью уверенная, что он поймёт. — Я помогу, — дрожащим голосом шепчет она, — но будет очень больно. Было бы здорово, если бы ты не стал меня убивать, потому что мне нравится моя жизнь, и через пару месяцев у меня экзамены. Раздаётся странный, короткий рык. — Ты прав, явно что-то не так с приоритетами, — нервно усмехается Гермиона, подойдя уже совсем близко. Она опускается и подползает к капкану, медленно просовывая смешное и ненадёжное подобие ваги между зубцов. Без предупреждения она наваливается всем весом на палку, с криком разжимая крепкие тиски, и медведь тут же с рёвом выдирает лапу из захвата, оставляя кровавые следы и клочки шерсти на железе. Хромая, он уносится прочь, даже не глянув на Гермиону, ей слышатся лишь треск веток и отголоски рёва. Она стоит посреди леса, погрузившись в прострацию. Насколько вообще она может быть безрассудной? В полной темноте она добирается до дома и проскальзывает в свою комнату, где находит маленькую сестру, спрятавшуюся под одеялом. — Мия, — зовёт Гермиона, присаживаясь на постель. Она всё ещё в пальто, от неё пахнет лесом и холодом, девочка слегка приподнимает одеяло и выглядывает. — Что ты здесь делаешь? — В моей комнате кто-то есть, — тревожно произносит она, и Гермиона меняется в лице. — Можно я побуду с тобой? Сердце пропускает удар, и Гермиона, резко выдохнув, вскакивает с постели и, не заботясь о соблюдении тишины, бежит в комнату шестилетней сестры. Надежда и страх, сплетаясь, распускаются внутри, она едва сдерживает крик, чтобы не перебудить родителей. Но в комнате Мии никого нет, она не чувствует даже следа от какого-либо присутствия. Ни тени. Гермиона вздыхает и возвращается в свою комнату, на ходу снимая шарф и пальто. — Никого нет, — она разочарованно пожимает плечами, чувствуя, что сестра за ней наблюдает. — Говорят, что в лесу блуждает злобный дух, медведь, он рыскает в поисках заблудших душ, — снова заговаривает девочка, с ужасом взирая на сестру, — и в смертный час его имя является человеку в мыслях, как предвестник. — Где ты это слышала? Мия не отвечает, спешно прячась под одеялом. Этой ночью Гермиона не спит. Весна приходит неожиданно, словно кто-то сбросил зимнее время со счетов, и вот отовсюду пробивается новая жизнь. Молодые растения поднимаются из-под земли, деревья оборачиваются листвой и цветами. Запах в воздухе такой, что голова кружится. Вечера становятся светлее, Литтл Уингинг потихоньку оживает, преображаясь цветением. Гермиона, Гарри и Рон пропадают днями, а иногда и ночами, блуждая по городу. Они уверены, что ночью гулять лучше всего, темнота обнажает душу, пробуждает таинственность, когда любой шорох воспринимается с опаской и задором. Фонари мерцают над головами, соперничая с луной, но куда им до этой древней красавицы? Гермиона с неугасающим восторгом всматривается в темноту, веря, что однажды она вновь различит трепещущий силуэт. Волшебство, злое или нет, таится во всём, и столкнуться с ним можно за каждым поворотом. В один из вечеров, опутанный туманной дымкой, Гермиона берёт с собой сестру, потому что та очень настаивает и грозится рассказать родителям о ночных вылазках Гермионы, если она не возьмёт её на ярмарку. С последней пропажи детей прошло много лет и ярмарки снова стали устраивать в начале весны и осени. На Мии красивое платье, купленное для дня рождения, но и это тайна, которую Гермионе придётся сохранить, только если сестра не порвёт его или не вымажет. Строгость наказания или упрёки родителей её не особо тревожат, в конечном итоге, она просто хочет хорошо провести время. А потому надевает своё платье, легче, чем следует по такой погоде, но оно слишком хорошо на ней сидит, чтобы менять на что-то другое. Словно всё так, как должно быть. Привычные торговые ряды и платки, разнообразие запахов и цветов. Мягкость воздуха и переливы музыки, чарующей до головокружения. Мия восхищённо смотрит по сторонам, постоянно убегая подальше от сестры. Среди пышного празднества Гермиона вдруг чувствует сдвиг, как если бы внутри что-то перевернулось и встало на другое место. Сначала это ощущается как лёгкое скобление прямо у сердца, следом расходятся волны дрожи, словно она бесконечно резко падает вниз. А потом её с головы до ног затапливает нечто густое и вязкое, будто растопленный воск. Поднимается ветер, музыка становится громче, сегодня не так, как обычно, сегодня иначе, но Гермиона чувствует, Гермиона различает, что это она, она там, среди толпы, она пришла за детьми, но так ли это важно, если она пришла? Гермиона следует за собственным чутьём, обострившимся в десятки раз. Только бы взглянуть, издалека, просто взглянуть. Она видит у самого большого костра, они стоят среди толпы кружащейся детворы. Беллатрикс стоит спиной к Гермионе. Её волосы вздрагивают от каждого движения. Кто-то заливисто смеётся, а откуда-то приходит музыка флейты, пронизывающая до глубины души. Такая звучала в самую первую их встречу. Словно почувствовав чей-то пристальный взгляд, Беллатрикс оборачивается, и улыбка, торжествующая улыбка трогает её губы. Всё приобретает смысл, легенды звучат и становятся былью, Гермиона проживает все их встречи разом, наполненная чувствами и запахами, наполненная воспоминаниями, и тем, что никогда не случалось. Рядом с Беллатрикс Нарцисса и ещё одна женщина, выводящая к свету костра девочку в блестящем платье. Гермиона узнаёт её не сразу, а потом нутро холодеет и она срывается с места, как в тот раз, но у костра никого не оказывается, словно в одно мгновение они исчезли, поглощенные пламенем. Но Гермиона знает, где искать их. В этот раз она вернёт то, что они забрали. Она вернёт сестру. До леса она добирается быстро, захваченная яростью и страхом, и восхищением, за которое ей должно бы быть стыдно, но она так жаждала увидеть Беллатрикс, что позволила ей забрать Мию. Она пробирается через заросли, изредка встречая большие валуны среди деревьев, вскипающие белизной под светом луны в сгустившемся сумраке. Её тревожат перешёптывания и мимолётные движения параллельно её бегу, что-то страшное населяет лесной мрак, напоминая о том, что старше богов и твёрже камня. Некоторые горожане по сей день опасаются древних сил в этих местах, когда дети пропали снова, все тихо или скрытно говорили именно об этом, о связи древних легенд с похищениями. Тени в плащах, беспощадные и холодные. Они скользят следом, они поджидают впереди. Не скоро, но Гермиона слышит, что помимо чужого присутствия есть нечто куда большее и темное, чем то, что шло за нею по пятам. Кровь шумит в ушах, сердце часто ударяет по рёбрам. Она останавливается, чтобы развернуться и встретить тёмную фигуру с горящими оранжевым светом глазами. Кожа её сияет в свете луны, рот скалится в улыбке, когда выходит она из мрака, словно отделяясь от него. Дыхание у Гермионы перехватывает, сердце заполняется благоговейным ужасом, тьма извивается вокруг, лижет руки, лес вокруг оживает, предчувствуя беду. За ней выходят волки, скалящие пасть, наступающие медленно и осторожно. Небо меркнет, луна теряет силу и блеск, всё в сравнении с ликом её — бесцветно. Красота её так же безбожна, как и древняя душа. Лик её должен оборачивать вспять самых отважных воинов. То тёмное величие, истекающее из неё, подобно реке, оно заполняет пространство, гнёт ветви и ломает сучья. Травы вянут и расцветают снова. Гермиона пятится назад, а затем срывается с места, тут же переходя на бег, но снова останавливается, словно окаменев в одно мгновение. Она не желает больше бежать. Вновь поворачивается и как бы ни стремилась прочь из этого места, прочь от той, за кем бежала всю жизнь, Гермиона делает шаг вперёд. — Верни мою сестру, Беллатрикс, — твёрдость в голосе поражает её саму, но Беллатрикс только усмехается. Ей интересно, но всё это не более чем игра, Гермиона в этом уверена, оттого злится сильнее. — Боюсь, что это невозможно, — отзывается она, и ветер подхватывает её слова, ветер бросается на деревья. — Уходи, уходи пока можешь. Гермиона сжимает кулаки. Столько лет она проникала в её жизнь, отравляла сны, а затем посылала новые, она пугала и оберегала, манила и отталкивала. Она прошла вдоль всей жизни Гермионы, она играла и насмехалась, но на этот раз хватит. — Я не уйду без сестры! — грозно проговаривает она, чеканя каждое слово и снова выходя вперёд, очень близко к одному из волков. Вблизи они кажутся ещё больше и ещё злее. Он рычит громче, утробнее. — Ты увела достаточно детей, этого ребёнка ты не получишь, клянусь. Я буду сражаться с тобой, если придётся. Беллатрикс опасно щурится, как если бы раздумывала о нападении. Но вместо того вдруг стремительно приближается к Гермионе, и та едва не отступает от неожиданности и задыхается на мгновение то ли от восторга, то ли от возмущения. Беллатрикс внимательно изучает её лицо, сталкиваясь с упрямым взглядом, в карих глазах, похожих на янтарь, она узнаёт прежнюю девочку, невозмутимо следующую за ней, оглядывающуюся в надежде заметить хоть тень. Она видит их, она всегда видит их, потому что в ней течёт его кровь, разбавленная веками. — Ударь меня, — произносит она тихо и с придыханием, будто слова вырываются из её рта неожиданно для неё самой. Гермиона меняется в лице, поражённая и испуганная. Она едва может дышать рядом с Беллатрикс, так сильно её присутствие, словно хтонические чудища проснулись и вышли на поверхность после тысяч лет забвения. — Что? — совсем уж глупо переспрашивает Гермиона, ничего не понимая. — Ударь меня и можешь забрать сестру, — с улыбкой проговаривает Беллатрикс, явно наслаждаясь, как исчезает вся воинственность Гермионы. — Почему ты всё время играешь со мной? — гневно спрашивает Гермиона, её глаза сужаются и темнеют, она подступает ближе, так, что на её лицо ложится тень волос Беллатрикс. — Зачем мучить меня, пугать? Ты как заигравшееся дитя. Перед глазами Гермионы проносятся все моменты, когда ей было страшно, когда в двери и окна скреблись, когда в комнате не было ни мгновения тишины и спокойствия, когда никто не верил ей, насмехаясь и считая её чудной, называя её странной. Когда она ходила в лес, пытаясь привлечь хоть немного внимания, которого боялась до ужаса и всё же жаждала. Все те моменты, когда Беллатрикс отворачивалась от неё, когда не оставляла ни следа своего присутствия, своего существования. Неожиданно Гермиона замахивается, тяжело дыша, и на мгновение действительно испытывая желание ударить её, но рука так же опускается, как до того взмывала вверх. — Не могу, — обречённо шепчет Гермиона, качая головой, волосы её оттого рассыпаются по плечам. Руки словно безвольные плети. — Не могу причинить тебе вреда. Разъярившись, Беллатрикс наносит удар, отталкивая Гермиону довольно сильным порывом ветра. Та бьётся спиной о дерево и, вскрикнув, сползает на землю. — Ты ничего не значишь для меня, человек, — рычит она, и тьма вокруг неё клубится, глаза вновь горят, а кожа из сияющей становится серой, переливающейся угрожающим блеском. — Весь твой воинственный вид — крохотная иллюзия власти. Ты знаешь моё имя, но ещё ни разу не познала моего гнева. — Ты лжёшь себе, — выкрикивает Гермиона, пытаясь подняться и чувствуя спиной шершавую, неровную кору. Боль пульсирует между лопатками, но та, что ревёт внутри, в сотни раз сильнее, дай ей волю, и она перевернёт этот лес. Она не успевает больше ничего сказать, потому что видит, что Беллатрикс теряет контроль за считанные доли секунды, она опасна, она всегда была опасна, как же Гермиона могла предположить, будто её человеческая жизнь может хоть что-то значить для кого-то столь древнего и тёмного. Она убьёт её, а Мию уведёт в другой мир. Отчаяние и страх заполняют Гермиону до основания, и тогда она чувствует нечто совсем непохожее ни на что из уже известного ей. Это происходит само собой, слово просто ложится на язык, и она в ужасе произносит: — Балладум. Как спадение оков. Сорвавшись с губ, имя растекается на тысячи звуков, заставляя Беллатрикс изумлённо замереть. Она едва способна поверить, что это имя может звучать голосом смертной. — Что ты сказала? — спрашивает она, цепенея. Гермиона повторяет уже громче, словно откуда-то зная, что так нужно. — Балладум. Он выходит из-за деревьев, обращая волков вспять, он ревёт так, что деревья готовы пасть. Медведь поднимается на задние лапы и через мгновение на его месте стоит мужчина. Его возраст непонятен и от взгляда на него слезятся глаза. Белые волосы спускаются по плечам, залегая на груди. Он красив и печален, он смотрит на Беллатрикс без тени страха и сомнения, но покорно. — Люциус, — холодно произносит Беллатрикс, — не знала, что ты вернулся в эти края. В мой лес, — подчёркивает она и ступает вперёд. — Давно ты водишься со смертными? — Она спасла меня, — отзывается мужчина, так же делая шаг вперёд, но при этом кланяясь. — Я пришёл вернуть долг. Гермиона смотрит то на Беллатрикс, то на того, что отзывается на имя Люциус. Она осторожно поднимается, сплёвывая кровь — снова прикусила щёку. Губы окрашиваются в алый, кровь застывает тонкой плёнкой, стягивая кожу. — Чего ты хочешь? — спрашивает Люциус, повернувшись к Гермионе. — Вернуть сестру, — коротко отзывается Гермиона, стараясь не смотреть на Беллатрикс. — Это невозможно, — начинает Беллатрикс, но Люциус прерывается её рыком. — Если не хочешь войны, верни девчонку, потому что я не уйду отсюда, пока ты этого не сделаешь. Ты же помнишь, что случается, когда я задерживаюсь в твоём лесу? Они долго сверлят друг друга взглядами, извергая пласты напряжения, от которого Гермиону начинает мутить. Но Беллатрикс поджимает губы и кивает. Но негодование тут же сменяется торжествующей улыбкой. — Нарцисса, — зовёт она, с удовольствием отмечая, как по лицу Люциуса проходит рябь, — приведи девочку. Из тени выходит Мия, а за ней, держа руку на её плече, следует Нарцисса. Она останавливается, поражённая, и скорбь отражается на её лице. Такой печали Гермиона никогда не видела, от такой печали сжимается и её сердце, обёрнутое в паутину чужих страданий. — Нарцисса, — шепчет Люциус, протягивая руку, но тут же отступая, будто прикосновение так же страшит его, сколь влечёт. Нарцисса разжимает пальцы. Мия, словно очнувшись от транса, бежит к Гермионе, и та крепко прижимает её к себе, закрывая лицо ладонью. — Спасибо, — говорит она Люциусу, отступая. Но он только продолжает смотреть на Нарциссу, ведя свой немой диалог. И та боль, что плещется между ними, омывает Гермионе ноги подобно волнам, и она не смеет отступить больше. — У вас есть не больше пяти минут, — раздражённо говорит Беллатрикс, обращаясь к Нарциссе, — дольше я их не сдержу. Она переводит взор на Гермиону. Та вытирает рот от крови и отвечает на взгляд Беллатрикс. — Ты ранила меня, — говорит она сокрушённо. — Пара царапин и ты готова обратиться в бегство? — насмешливо протягивает Беллатрикс, словно всё это одна большая шутка. — Я говорила не о теле, — бросает Гермиона и, по-прежнему прижимая сестру к себе, направляется прочь. Они идут молча, Гермиона почти не разбирает дороги, слёзы застилают глаза, но она не смеет обернуться, хоть и чувствует, что за ними по пятам следуют не то тени, не то Беллатрикс. Она слишком устала, чтобы спрашивать себя, отчего так больно. Гермиона заводит сестру в дом, говорит ей, чтобы та умылась и ложилась спать. Мия послушно соглашается со всем, что требует Гермиона, слишком напуганная последними событиями, чтобы сопротивляться или изводить сестру вопросами. Сама же Гермиона долго сидит на пороге дома, вдыхая чудесный весенний воздух, пресыщенный древесной свежестью и пряностью трав. Ушибленная спина саднит, но это будто бы пустяки. Чего она вообще ожидала от древней ведьмы, уводящей детей в леса? Гермиона чувствует себя разбитой и разочарованной, в первую очередь, пожалуй, в самой себе. Луна изливается серебром, и так странно думать, что где-то в лесу её было не видно, будто она никогда не существовала. Ночное небо, бесконечное небо, переливается звёздами, и сияние их холодно. Ветер обдувает хрупкую фигуру Гермионы, обнимающей себя руками, хотя это и не приносит ни грамма тепла. Но в дом заходить не хочется, словно стоит ступить на деревянный пол, как стены сдвинутся, схлопнутся и от Гермионы не останется даже тени. Сзади раздаётся тихий шелест, становится темнее и холоднее, но Гермиона даже не оборачивается, чтобы посмотреть, в чём дело. И так знает. — Уходи, — теперь говорит она, чувствуя, как кто-то стоит над ней, словно плотная завеса. Раздаётся тяжёлый вздох. И на мгновение кажется, что она опустится сейчас рядом, на ступени, но она только в очередной раз вздыхает. Когда Гермиона, наконец, поворачивается, позади никого уже нет. Она заходит в дом, долго принимает ванну, оттирая события ночи, смазывает ушиб мазью, насколько способна достать. А затем забирается в постель, на холодные простыни и под холодное одеяло, укутывается, как можно плотнее, и проваливается в сон. На рассвете она распахивает глаза и успевает заметить мелькнувшую тень. Тихое «прости» опускается откуда-то сверху подобно пёрышку. Под распахнутым окном Гермиона видит венки из цветов и корзину с яблоками, ягодами и разломленными гранатами. Бордовые, налитые соком зёрна лопаются на языке. Гранат Гермиона любит больше всего. И ничего не может поделать с улыбкой, лёгшей на губы, измазанные гранатовым соком. Проходит много времени, мучительного и спокойного, времени, когда одиночество разъедает всё то хорошее, что она пытается сохранить в своей памяти. Времени, когда рядом друзья и боль с тоской забываются, времени, когда она не хочет ничего, кроме как вновь ощутить её тяжёлое присутствие, прежде чем в один из дней, подходящих к закату, Гермиона возвращается домой и видит Нарциссу, сидящую на подоконнике распахнутого настежь окна. Ветер колышет занавески и её волосы, она безмятежна и светла. На ней нет маски, и впервые Гермиона видит её открытое лицо, отмеченное столь же устрашающей красотой. — Говорят, у вас есть ещё одна сестра, — заговаривает Гермиона, закрывая за собой дверь. Она ставит небольшой букет диких цветов в вазу и кладёт ножницы на стол. — Андромеда, — произносит Нарцисса, с любопытством наблюдая за каждым действием Гермионы, — она редко появляется. — А почему ты здесь? — спрашивает Гермиона, приближаясь и останавливаясь прямо перед Нарциссой. Она рада ей, очень рада, но с некоторых пор относится ко всему с настороженностью. Она имеет дело с древними существами, прослывшими жестокими и вероломными. Беллатрикс доказала это, напав на неё по-настоящему. — Потому что тебя давно не было, — просто и коротко отзывается Нарцисса. Она так спокойна, что её безмятежность легко можно спутать с хладнокровием. Они смотрят друг на друга в молчании. Золото плавится между небом и землёй, заливая оранжевыми сплавами всё вокруг. Ветер приносит из леса запахи и шёпот, пряность лавра остро играет на обонянии, такая плотная, что можно ощутить языком. — Устала приходить туда, где мне не рады, — замечает Гермиона. Вопреки своим словам и настроению она протягивает руку и касается волос Нарциссы, ловит локон, подхваченный ветром. И до того хорошо ей от этого, что она улыбается и заглядывает Нарциссе в глаза. — Ты красива, но красота твоя добра, — произносит Гермиона, разжимая пальцы и выпуская волосы, в голосе её слышится странное сожаление. Нарцисса склоняется к ней, рассекая воздух, отчего запах становится насыщеннее и ближе, поражая своей глубиной. Она замирает у губ Гермионы, словно пытаясь доказать что-то важное, избежать непоправимого, а затем оставляет поцелуй, прижимаясь ко рту Гермионы. Та отвечает, чувствуя себя так, слово нутро заполнилось цветами, крепкими бутонами роз, и их всё больше, они всё ярче, и это чувство ни с чем не сравнить. Нарцисса отстраняется, а Гермиона всё ещё держит глаза закрытыми. — Но нужна тебе не я, — шепчет Нарцисса, мягко улыбаясь, когда Гермиона снова смотрит на неё, и алые всполохи угасающего солнца играют на её волосах, выхватывая золотые волоски на прядях. — Мы обе это знаем. Так что не пытайся себя обмануть. — Себя? — переспрашивает Гермиона, садясь рядом с Нарциссой. — Меня обмануть и не получится, — Нарцисса смеётся, и это как тогда, в детстве, когда вокруг был только лес и опасность, и влекущая сила. Тогда Гермиона была подобна мотыльку со слабыми крыльями, теперь же… теперь крыльев нет совсем. — Беллатрикс не верит людям, когда-то люди принесли ей много боли. Тогда нас ещё не забыли, нас чтили, но боялись всегда одинаково. Был один человек, — Нарцисса хмурится, и тяжёлый вздох срывается с её губ, — она полюбила его, подарила ему дочь, но люди, жившие в деревне, стоящей здесь до вашего города, погубили девочку. Она была наполовину смертной. Её тело вынесло рекой прямо к Беллатрикс. Рудольф отвернулся от неё, обвинив во всём магию, которая в то время ещё не была тёмной. Он отдал Беллатрикс деревенским, и они сожгли её… то есть, она горела несколько дней, закованная в железо — худший враг лесного народа, огонь принёс ей только боль, беспрерывную, чудовищную боль. Нарцисса замолкает на мгновение, поднимая глаза и встречая скорбный взгляд Гермионы. Она берёт её за руку, наполняя разгорячённую ладонь прохладой. — Она прокляла Рудольфа видеть всё то, что он так ненавидит до скончания своих дней, чтобы ни одно волшебство не скрылось от его взора, напоминая о бедах. Та боль не оставила на ней следов, но душа… душа её исполосована шрамами. С той поры она никого не подпускала к себе, пока не появилась девочка, способная видеть то, что от человеческого взгляда должно быть скрыто. Девочка, следовавшая за ней, невзирая на страх. Она боялась навредить тебе и в то же время пыталась оттолкнуть как можно дальше. — Ты хочешь сказать, — начинается Гермиона дрожащим голосом, — что Рудольф Лестрейндж мой «прапрапра» и ещё куча раз «пра» прадед, тот самый Рудольф? Нарцисса кивает. — Но тогда почему мама не видела, в ту самую первую ночь, она не… — Она видела, — прерывает её Нарцисса, затем встаёт, оправляя платье, запах лавра взвивается над ней, и Гермиона на мгновение прикрывает глаза. — И она знает, что я здесь. Прежде, чем ты осудишь её, я скажу только, что не все могут принять существование чего-то сверхъестественного. Она пыталась защитить тебя от этого, пусть и избрала неверный путь. — Я хотела забрать тебя с нами, Беллатрикс не позволила. Детям там хорошо, но они остаются детьми и магия наша цветёт. Это твоя двадцать первая весна, и ты вольна выбирать, что вздумается. Но Беллатрикс не придёт, пока ты не позовёшь. Нарцисса уходит, оставляя Гермиону на милость полумрака и неба, алеющего у самой земли. Столько лет жизнь Гермионы была связана с фейри, с последствиями их действий и её решений, что теперь ей кажется, будто не было ни единого дня, в котором бы Беллатрикс не оставила свой след так или иначе. Но Гермиона не жалеет ни о чём. Если бы она могла выбрать, если бы она могла попросить больше, то так бы и сделала, она ушла бы с ними. Тоска, присущая мыслям о Беллатрикс, вспыхивает меж рёбер. Если и есть слово, способное вместить в себя всё то, что олицетворяет значение Беллатрикс для Гермионы, то звучит оно не на человеческом языке. Гермиона должна выбрать: остаться здесь, в обители света или же выбрать путь, увитый тьмой, что бы это ни значило. Вот, о чём говорила Нарцисса. Но что значит свет или тьма? Какое значение имеет сторона, если дело только в существе, идущем сквозь века так же легко, как человек переходит дорогу. — Беллатрикс, — зовёт Гермиона и слышит, как завывает ветер, как ярится он, срывая листья с деревьев. — Беллатрикс, — повторяет Гермиона и чувствует, как восторг растекается ледяными потоками внутри. Когда-то мне хватало только мысли о том, что ты есть, когда-то я не могла дать названия тому безумию, охватывавшему меня среди ночи и греющему меня среди дня. Когда-то я боялась звать тебя так, как зовут твои сёстры, потому что страх, что ты откликнешься, сдавливал моё горло, но страх, что ты не отзовёшься, был ещё сильнее. Сегодня я больше не боюсь ни лика твоего, ни сути чёрной, ни волков твоих плотоядных. Приходи, приходи, любимая. — Беллатрикс! И снова, как десятки и тысячи раз прежде, всё меняется, пространство полнится запахами, памятью ушедшего в небытие. Гермиона выбегает во двор и видит её среди деревьев, переливающуюся, текучую. Она улыбается, она приближается и пахнет апельсинами, разломленными посередине. И почему-то горячим хлебом. Тени плещутся, тени ликуют, теням нет покоя. Они то сгущаются, поглощая весь свет, то расступаются, обнажая дорогу. — Ты пришла, — говорит Гермиона. — Ты позвала, — отвечает Беллатрикс. И всё правильно, всё как было предрешено. Никто не усомнится в том. — Идём, — произносит Беллатрикс, и ветер становится сильнее. — Я покажу тебе настоящий лес. Она протягивает руку, и Гермиона прежде, чем вложить свою, проводит по её пальцам кончиками своих, словно не веря, что это и впрямь она. Кожа её тёплая и мягкая. Это прикосновение отзывается во всём теле Гермионы, будто до того момента она никогда не испытывала чувств. — Я никогда не приходила за тобой, — произносит Беллатрикс, останавливаясь на мгновение, — потому что ты этого хотела. Я была зла к тебе… ну, временами, потому что ты всегда меня пугала. То, как ты смотрела, твоё безрассудство. Я не хотела, чтобы это снова был человек. Она замолкает, смотрит на Гермиону, а затем чернота накрывает их, чтобы почти сразу же отступить, и вот они уже среди вековых деревьев и трав, шепчущихся о будущем. Беллатрикс поводит рукой и всё действительно меняется. Тени расступаются, небо свешивает звёзды, повсюду раскрываются цветы и зажигаются огоньки. Ветер приносит музыку флейты и запах костров. Но они держатся вдали от всех, кто в этот час населяет лес. Беллатрикс рвет ягоды с кустов малины, которой ещё не время. И Гермиона смеётся, когда сок растекается на языке, когда сладость дурманит и пьянит. Они забираются на широкое и низкое дерево, где ветви образуют нечто вроде колыбели. — Расскажи мне о Люциусе и Нарциссе, — просит Гермиона дрожащим голосом, она всматривается в лицо Беллатрикс, гладит взором губы и едва уловимые лучики морщин у уголков её рта. Сейчас оно кажется мягче и светлее. — Люциус или Балладум, — так звучит его старое имя, из мира, который не должен пересекаться с нашим, впервые это случилось по его вине, когда он отказался занять трон брата-отступника. Была жестокая война, истощившая тот мир и обратившая всех живых существ в монстров. Это они выходят на Хэллоуин. Люциус скрывался в нашем мире, они с Нарциссой полюбили друг друга, но за ним неотступно следовали все те твари из его мира, и ему пришлось уйти. Потому что однажды они навредили Нарциссе. Больше тебе знать не нужно, — добавляет Беллатрикс, ухмыляясь. — Тебе и так позволено слишком много. Гермиона смеётся, а затем вдруг берёт Беллатрикс за руку и сжимает. — Не смей исчезать, — серьёзно и почти угрожающе говорит она, — больше никогда не смей меня оставлять. Где-то вдалеке раздаётся рычание, и Гермиона вздрагивает, не удержавшись на своём месте и скатившись ближе к Беллатрикс. Дышать становится тяжело, сердце наливается тяжестью, будто становясь больше и больше. Сейчас, наверное, можно, спустя столько лет только это и можно, думает Гермиона. Потому подаётся вперёд и прижимается ко рту Беллатрикс, смело, очень смело и так отчаянно, что едва ли той хватает воли, чтобы отстраниться. Губы у неё мягкие и горячие, и вся она словно раскаленная, вобравшая всё тепло, вот почему зимы такие холодные, вот почему лето такое жаркое. Гермиона чувствует её под собой, вся её сила и хрупкость, собранные в одной оболочке, вибрируют под властью человеческого тела, человеческой души, вечно бредущей по её следам. Она трогает мягкость чужого рта языком, задевает язык — разящее жало, под руками плечи, ключицы, шея. Касаться её, будто гореть и тонуть одновременно, восходить подобно солнцу и властвовать подобно королям. Целовать её — изничтожать время и вдыхать его песок, слизывать с кожи соль и слышать далёкие голоса предков всего человеческого. Беллатрикс отстраняется, тяжело дыша. — Однажды кровь в тебе уже обманула меня, — шепчет она, и горячий шёпот тот стекает с её языка вязким паром и обволакивает сердце Гермионы. — Я никогда тебе не наврежу, — обещает Гермиона, — и никогда тебя не предам. Я ждала тебя всю жизнь, я шла за тобой всю жизнь. Всё, что у меня есть, я отдам тебе по своей воле. Хочешь, я приведу тебе сотни детей? Беллатрикс качает головой, и в чёрных глазах её Гермиона видит влажный блеск и вековое спокойствие. Будто впервые за всё своё долгое существование она действительно обрела покой. Здесь так тесно, так близко друг к другу, что кружится голова и хочется ещё ближе. Гермиона привлекает её к себе, впервые в жизни ведомую, и целует её лицо, брови, глаза, щёки. И снова вокруг стираются границы мира, нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Только Беллатрикс, чьё дыхание можно почувствовать на свей коже, Беллатрикс, пылающая тьмой и древностью. Беллатрикс, отзывающаяся на поцелуи, бесконечные поцелуи. Беллатрикс, любящая человека. — Нужно отвести тебя домой, — говорит Беллатрикс, напрягаясь, словно предчувствуя чьё-то приближение. Гермиона не успевает ничего сказать, как они снова проходят через мрак и оказываются перед её домом. Беллатрикс встревожена, и от этого становится страшно. — Кто-то прорвался сюда за Люциусом, — тихо проговаривает она, оглядываясь и не выпуская руки Гермионы. — Я должна вернуться и разобраться, пока они не натворили чего худого. Гермиона судорожно втягивает прохладный воздух. — Обещай, что вернёшься, — просит она, заглядывая в лицо Белллатрикс. Та снимает со своей шеи подвеску и вкладывает её в ладонь Гермионы. — Она сбережёт тебя. — Я просила не об этом. — Обещаю, — коротко бросает Беллатрикс и трогает костяшками пальцев щёку Гермионы. — Иди в дом. Я вернусь за тобой. Ты понимаешь? За тобой. Гермиона привлекает её к себе, обхватывает руками, пряча лицо в черных волосах, мягких и пропитанных запахом леса. Но крепость объятий приходится разрушить. Беллатрикс должна уйти. Всю ночь Гермиона не смыкает глаз, а когда брезжит рассвет, спускается во двор и долго всматривается в сторону леса. Мать беспокойно зовёт её несколько раз, спрашивая, в чём дело, но Гермиона только улыбается, нервно и неловко. Весь день она изводит себя, чувствуя, как страх иссушает сердце. Снуёт по дому, после обеда выходит в город, чтобы проститься с друзьями. Им она не говорит, что уходит, но они и без того чувствуют, что её уже здесь нет. С семьёй проститься тяжелее всего, как и ловить на себе тревожные взгляды матери, отвечать на дурацкие шутки отца и обещать Мии, что всегда будет рядом. Как только солнце садится, как только последние блики заката угасают, когда весь дом погружается в сладкую сонную негу, Беллатрикс приходит, измученная, но невредимая. Гермиона встречает её крепким чаем и выпечкой, ещё тёплой после ужина. Долго целует её, словно отпуская таким образом все свои страхи и волнения. После они ещё сидят в тихом полумраке кухни, изредка переговариваясь и только глядя друг на друга, будто это всё, чего не хватало. В полночь Беллатрикс поднимается. — Пора, — говорит она, протягивая руку Гермионе, и та с радостью и любовью принимает её. — Только давай пройдём отсюда до самого леса, — просит Гермиона, Беллатрикс соглашается. Прежде чем войти в лес в качестве его новой части, Гермиона оборачивается, глядя на спящий в отдалении Литтл Уингинг, место, где всё началось и куда она ещё однажды вернётся под покровом ночи. А затем, крепко держа Беллатрикс за руку, Гермиона ступает на территорию леса и улыбается, будто впервые видит, как красив мир. Сегодня звёзды проводят их в постель. А завтра маленькая Мия обнаружит под своим окном цветы и ягоды. Где-то раздастся рычание волков.