Записки Узника

— Лицо номер тридцать один признать виновным в совершении преступлений, предусмотренных ч.1 ст.111 — «Преступление, совершенное умышленно»; ч. 5 ст.27 — «Покушение на преступление»; ч. 2 ст. 437 — «Участие в преступной организации», и назначить ему наказание в виде двенадцати лет лишения свободы. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Приговор вступает в силу незамедлительно, — монотонным ручьем льется голос Кингсли Бруствера, отражаясь эхом от старых стен министерского зала. Он просит позвать следующего, пока меня сопровождают на выход двое туповатых амбалов. Они тычут мне в спину своими палочками, почти протыкая ребра, но даже если бы я и хотел сбежать, то почти тридцатикилограммовые железяки, сковывающие меня по рукам и ногам, все равно не дали бы исполнить искусный маневр. Двенадцать лет заключения в Азкабане. Двенадцать. Больше четырех тысяч дней. И сотни тысяч минут. Я смотрю на высокие своды Министерства, которые обнимают солнечные лучи, лениво перебегая с одной колонны на другую. Бросаю взгляд на просторные холлы, которые часа через два будут кишеть спешащими по своим делам людьми. Я, в свою очередь, уже никуда не спешу. Я иду вниз по коридору, разглядывая каждый завиток, каждую трещинку вокруг, понимая, что совсем скоро ничего, кроме пары металлических решеток и трех обшарпанных стен, я видеть не буду. На меня смотрят десятки глаз, пока я прохожу мимо. Одни смотрят на меня с осуждением, на лицах других играет торжество. Мне все равно. Мне безразлично, что обо мне думает весь это магический мир. Он давно уже прогнил от фундамента Министерства и до последнего волоска на бороде Министра. Он стоит почти у самого выхода, виновато опустив глаза в пол. В них читается что-то совершенно другое — не такое как у всех. Потому что он другой. Передо мной открываются тяжелые дубовые двери, и последнее, что я вижу — это ослепительная вспышка изумрудных глаз. Потом мне будет казаться, что я увидел в них слезы, но это наверняка будет всего лишь моя разбушевавшаяся фантазия на вторую неделю заключения.

***

С меня сняли цепи только когда мы аппарировали к самой камере. Она была еще меньше, чем я представлял. Правда, меня ожидал небольшой сюрприз в виде дохлой крысы, так живописно развалившейся на каменной плите, которая, по всей видимости, символизировала мое царское ложе. Гордо вскинув голову — настолько, насколько это было вообще возможно в сложившейся ситуации — я прошел в камеру, где за мной сразу же захлопнулись металлические прутья, запечатанные чуть ли не намертво. Плюнув напоследок мне в спину, охранники аппарировали, истошно подвизгивая от распиравшего их смеха. Кроме кровати и моего нового домашнего питомца здесь еще стояли полугнилые стул и стол, который отличался размерами от стула разве что высотой ножек. Мне разрешили взять с собой только блокнот с пером и баночку чернил, посчитав это, видимо, самым безопасным набором. Все же плохо они меня знают, раз уж решили, что если я захочу сдохнуть, то не смогу проткнуть себе шею и гусиным пером. Я аккуратно выложил все это добро на стол, раскрыв перед собой девственно чистый блокнот. Конечно, кто же знал, что у меня появится такой достойный собеседник в виде дохлой крысы, но все равно как-то предпочтительнее записывать все в блокнот, чем травить шутки перед трупом животного. Хотя кто его знает, может, на третью неделю я окончательно сойду с ума и махну рукой на все эти глупые предрассудки.

***

Сегодня мой первый день заключения. Меня определили на самые Нижние этажи Азкабана, куда помещали особо важных преступников. Я, конечно, любил быть особо важной персоной в школе, но такой титул мне отчего-то не претил. Тем более Министерство уж очень сильно переоценило мою важность в сложившейся ситуации. Камера моего отца будет слева от моей и здесь поспорить сложно. Министерство насчитало ему двадцать лет заключения с конфискацией половины имущества за то, что тот был фактически правой рукой Лорда. Я же, по сути, был никем. Починить Исчезательный шкаф и дрожащей рукой потыкать в Дамблдора палочкой — было максимумом моих способностей. Так что да, мою важность раздули до несусветных масштабов, но оспаривать приговор я даже не собирался. В отличие от него. Согласиться быть адвокатом у экс-пожирателей мог только полнейший идиот и только за неприлично огромную сумму, но добровольно вызваться свидетелем — разве что сумасшедший. Он распахнул двери суда чуть ли не с ноги, влетая в зал и едва не спотыкаясь о собственные ноги. Я знал этот взгляд. Его видели все, когда тот сражался с Лордом в их последней битве, его видели Пожиратели, когда тот сбегал вместе с друзьями из Малфой-мэнора, его видел я каждый раз, когда тот во время нашей очередной схватки умудрялся увалить меня на лопатки. Это было Адское пламя, тщательно сдерживаемое изумрудным хрусталиком. Он без всяких предисловий, чуть ли не с пеной у рта начал рассказывать Кингсли всю историю наших с ним взаимоотношений, настолько обильно все заворачивая в блестящую упаковку, что в итоге создавалось впечатление, что мы чуть ли не с пеленок ели с ним кашу из одной тарелки. Кингсли, к моему удивлению, не стал прерывать этот поток красноречия и, внимательно все выслушав, лишь кивнул головой со словами: «Спасибо, мы Вас услышали». Это было бесполезно. Простое сотрясание затхлого воздуха судейского атриума. В Министерстве все было уже давно решено, а эти слушания были лишь игрой на благодарную публику. Шоу фриков в лице Упивающихся, во главе с хозяином Кингсли Бруствером. Я был тридцать первый в очереди на слушание и единственный, кого вызвался защищать свидетель. За мной было еще шестьдесят семь Пожирателей, ожидающих своего приговора, среди которых был и мой отец. Мама́ уехала во Францию первым же нелегальным портключом, который удалось раздобыть Магнусу Нотту для себя и своей супруги. Тео же, в свою очередь, сейчас стоял где-то в коридоре, поджидая пока и ему выдадут ключи от его в роскошных апартаментов в Азкабан-хаусе. Они не могли его увезти с собой. Так же, как и меня. Их не признали виновными, и хоть что-то было в этом гребанном мире справедливо. Если бы ее упрятали гнить в Азкабан лишь за то, что она была вынуждена жить под одной крышей с Лордом, то я бы не поленился и продлил себе срок еще на пару десятков лет, убедившись при этом, что выносившие ей приговор чинуши разлагались бы где-нибудь точно так же, как и эта крыса, которая из всех мест почему-то предпочла именно мою кровать. Я заставил матушку поклясться, что она даже и не подумает меня здесь навестить. Я не хочу. Не хочу, чтобы она винила себя в том, в чем совсем не виновата, и не хотел, чтобы она видела меня в том виде, который у меня будет через несколько недель заточения здесь. Я здесь без малого полчаса, но уже чувствую, как к моему лицу липнет застарелая грязь, застрявшая в давно мертвом воздухе. По ногам пробегает могильный холод, забираясь куда-то за шиворот белоснежной рубашки и прямиком под кожу. Я различаю хриплое дыхание всего за секунду до того, как по прутьям моей камеры пробегаются гнилые пальцы, обильно украшенные черными струпьями. Нет… На них поставили запрет в Азкабане. Еще с того момента, когда Лорд переманил их на свою сторону. Этого не может быть… Холод ледяным когтем противно царапает сердце, и я понимаю, что сойду здесь с ума намного раньше, чем того предполагал. Дементор слепо пошарил рукой почти у меня перед носом и поплыл дальше, оставляя меня наедине с моими страхами и теперь уже домашней крысой.

***

Шел всего лишь мой второй день заключения, а я уже потерялся во времени. Я не могу сказать точно сколько я спал, но осмелюсь предположить, что не больше трех часов. Об этом мне давали знать мои глаза, которые отдавали противной болью из-за полопавшихся капилляров, и тяжеленная голова, разрываемая назойливым звоном в ушах. Помню, что практически такое же чувство у меня было, когда я впервые решил нажраться огневиски, только сейчас меня не спасет антипохмельное зелье Северуса. Я знаю, что то, что я говорю, это неправильно, но я в какой-то степени рад, что он не дожил до этого дня. Я могу поклясться, что Министерство бы ему отвесило срок раза в три больше, чем нам всем вместе взятым, услужливо закрыв глаза на тот факт, какую роль тот сыграл в Ордене. На его руке была Черная метка, а это значит, что он в первую очередь был Пожирателем. А Пожиратели должны гнить в Азкабане. Конец истории. В конце коридора послышался громкий хлопок, за которым последовало эхо каблуков, быстро ударяющихся о темный камень. Проходя мимо моей камеры, шаги остановились, развернув носки дорогущих туфель в мою сторону. «Что, уже проснулся, сладкий?» — проскрипел Надзиратель, уперевшись своим огромным пузом мне в решетку. Жир стекал от его мясистых бровей и прямиком вниз к кожаному ремню, который каким-то чудом все еще стягивал место, где должна быть талия. К горлу подкатила тошнота, и я еле сдержался, чтобы не добавить к его черным туфлям пару красок. «Сейчас только пять утра», — продолжил он сально улыбнувшись, внимательно изучая мое выражение лица. Тот видел, насколько он мне противен, что натягивало на его лице улыбку еще шире, заставляя наползать одну складку на другую. Я бросил короткий взгляд в сторону стола, на котором лежал раскрытый блокнот с пером, так неаккуратно брошенным поверх желтых страниц. Скоро кончик пера окончательно затупится, а другого у меня нет. Я неуверенно провел ладонью вдоль шеи, нащупав сонную артерию, легко пульсирующую под пальцами. Найти ее не составляло никакого труда, особенно если учесть, что когда-то давно я хотел быть колдомедиком. Это было меньше года назад, но такое ощущение, что вообще не в этой жизни. Смешно. Вспоминать сейчас свои мечты, желания… проблемы, раздуваемые до несусветных масштабов. Просто смешно. Сейчас, когда ты сидишь в этой клетке, ты понимаешь, насколько пустым было все то, что было когда-то самым важным. И ты понимаешь, что все твои проблемы очень легко решались. Все, кроме одной — ты понял все это уже после того, как тебя упрятали за решетку. Здесь же все совсем по-другому. Я бы мог сейчас нервно мять рукава мантии, ожидая своих оценок по Т.Р.И.Т.О.Н.ам, боясь недобрать положенных баллов. Но вместо этого я методично комкаю простыни у себя в руках, пытаясь выбросить из головы похотливый взгляд водянистых глазок. К горлу снова подступает тошнота, и я пытаюсь отвлечься, опять погружаясь в воспоминания. Идея о том, чтобы стать колдомедиком, пришла мне в голову еще курсе так на четвертом. До сих пор помню гордое выражение лица отца и восторженный блеск в глазах матери. Она целый день только и причитала о том, насколько же мне пойдет служебная мантия, а я лишь отмахивался от нее, старательно пряча широкую улыбку. Занятий по зельеварению в последствии стало в два, а через год в три раза больше, чем обычно. Северус наверняка решил рассказать мне всю программу, вдоль до окончания курсов колдомедиков. Именно поэтому С.О.В. я сдал едва ли не с закрытыми глазами. Я почти не удивился, когда узнал, что ты тоже сдаешь зельеварение. Ты никогда не любил этот предмет. Разве что Лонгботтом и Финниган могли составить тебе достойную конкуренцию в количестве подорванных котлов. Но к твоей огромной удаче в комиссии не было Снейпа, и ты умудрился вытянуть свою оценку чуть ли не на Превосходно. Ты наверняка не раз благодарил судьбу за такой щедрый подарок, только ты не знаешь, что судьбу в тот день звали Драко Малфой. Как ни странно, уговорить крестного оказалось намного проще, чем я думал. Я так тщательно планировал свою речь, продумывая каждое слово до последнего ударения, но, как только я вошел к нему в кабинет, он словно заранее знал, о чем я его попрошу. Он прощал мне многое и разрешал еще большее. Он знал меня лучше, чем кто-либо другой, чем даже я сам. Он не стал вести зельеварение на следующий год, и ты бы только видел свое выражение лица, когда Макгонагалл сообщила тебе, что шансы стать Аврором все еще есть. Смешно. Как будто бы без дурацких Т.Р.И.Т.О.Н.ов по зельеварению тебя бы не взяли в Аврорат. Тебя — Мальчика, Который Выжил. Мальчика, Который Выжил и надрал задницу Темному Лорду, не взяли в Аврорат. Это просто смешно. В ушах прозвучал какой-то жалобный звук, и я с удивлением отметил, что это был мой голодный желудок. Время близилось к завтраку, но что-то мне подсказывало, что тыквенным соком и пирогом с патокой там даже не пахнет. В коридоре было тихо. Надзиратель давно скрылся за углом, скорее всего утоптав на верхние этажи, а дементоры не появлялись со вчерашнего вечера. Из соседних камер не доносилось ни звука. Было чувство, что я здесь один, а весь мир сейчас смотрит на меня со страниц Ежедневного Пророка, наслаждаясь моей никчемностью. Это не может быть правдой. Я видел собственными глазами, как других выводили из зала суда, я знал, что на Нижние этажи определили более чем двадцать заключенных, я слышал, как отводили приговор моему отцу. Тишина… Единственным звуком был лишь легкий скрип пера, которое бегало по страницам моего блокнота. Издалека послышался легкий звук шагов, которые становились все ближе. Потрепанные кеды остановились рядом с прутьями моей решетки, неуверенно подшагнув слегка вперед. Твои глаза были настолько яркими, что мне казалось, что камеру озарил теплый зеленый свет. Это успокаивало. На секунду я забыл обо всех тех вещах, которые не давали мне покоя. Ты стоял и улыбался, как не улыбался мне никогда. Потому что это был не ты. Это был лишь плод моей воспаленной фантазии.

***

Третий день заключения. Вчера у меня не было сил, чтобы дописать хоть пару строчек, но дело в том, что писать было особо не о чем. Самым главным развлечением до конца дня стал звонкий удар об пол металлической миски с завтраком, обедом и ужином. Особого разнообразия в меню не было, и мне три раза пришлось возвращать поданную мне блевотину, перемешанную с туалетной бумагой, нетронутой. Я знаю, что не доживу до окончания срока. Я сказал себе об этом как только услышал цифру двенадцать. Но я надеялся, что я продержусь хотя бы пару месяцев, хотя бы полгода. А если на то пойдет… Сколько человек может прожить без еды? Две недели? Три? Не помню… не знаю. Знаешь, а я правда восхищаюсь твоим крестным. Сколько бы едких фраз я в его сторону не отпустил, но он для меня сейчас стал в некой степени кумиром. Какая ирония, что провел он в этих стенах именно двенадцать лет, перед тем как сбежать. Он знал, ради чего он это делает, ради кого. Он был не виновен, и, конечно же, ты его принял. Меня же такой участи не ждет и подавно. Даже если бы я сейчас был на свободе. Даже если бы я содрал со своей руки Метку. Таких как я не прощают. В суде ты лишь вернул долг моей матери, когда она спасла тебе жизнь. Ты попытался спасти мою. И не знаю как для остальных, но для меня этого было более, чем достаточно. Я, наверное, не устану прокручивать твой монолог у себя в голове до самого последнего вздоха. «Мистер Поттер, позвольте…» «Нет, это вы позвольте, господин Министр. Я не сойду с этого места, пока Вы меня не выслушаете, даже если Вы попытаетесь вывести меня отсюда силой!» «Но…» «Итак, я бы хотел выступить в защиту Драко Люциуса Малфоя, который идет под делом номер тридцать один…» «Мистер Поттер…» «ДРАКО МАЛФОЙ ДОЛЖЕН БЫТЬ ПРИЗНАН НЕВИНОВНЫМ! Кхм, кхм… Да, так вот. Во-первых, я считаю, что обвинять Драко Малфоя в «Участии в преступной организации» лишено всяких прав и оснований, поскольку обвиняемый вступил в возраст совершеннолетия намного позже, чем им была принята Темная Метка по настоянию его семьи, в частности — Люциуса Малфоя. Отсюда можно предположить, что Драко Малфой не по собственной воле был вынужден состоять в группировке Пожирателей и исполнять указания Темного Лорда. Во-вторых…» «Спасибо, но…» «ВО-ВТОРЫХ, на каком основании Вы можете предполагать, что починка Исчезательного Шкафа была именно умышленно совершенным преступлением? Возможно, Мистер Малфой просто интересовался принципом работы этой старинной вещи, и, абсолютно возможно, что почини бы этот шкаф кто-нибудь раньше, то я избежал бы участи не совсем легального, раз уж на то пошло, нахождения на Лютном переулке. Возможно, Драко Малфой лишь хотел предупредить подобные несчастные случаи использования летучего пороха…» «Но…» «Ну и в-третьих, это абсолютно не доказано, что именно Драко Малфой хотел совершить покушение на преступление. Я, например, не могу припомнить, чтобы мистер Малфой заходил в женскую туалетную комнату Трех метел, а опрометчиво забыть сверток, который позже подобрала Кэти Белл, мог абсолютно кто угодно. Медовуху профессору Слагхорну передал в руки лично профессор Дамблдор, а то, что Драко Малфой находился на Асторономической Башне ночью тридцатого июня никоим образом не может доказывать его соучастие, поскольку я тоже находился рядом с ним в непосредственной близости, хотя я ни в чем не подозреваюсь. Возможно, я мог попросить мистера Малфоя о помощи в астрономии, что по, несчастной случайности, совпало с трагическими обстоятельствами того дня». «Спасибо, мы Вас услышали». Самое смешное было даже не наблюдать за выражением лица Министра, а смотреть, как озабоченно переглядываются твои дружки, которые наверняка слышали, что происходило в тот день на самом деле и не один раз. Наверное, они думали, что ты тоже сошел с ума, что это заразно. Ведь именно ты весь шестой курс следил за мной, чтобы вывести на чистую воду, а сейчас так откровенно пытаешься закрыть всем глаза на правду. Ты вышел из зала еще стремительнее, чем вошел, а на твоем лице читалась неприкрытая ярость. Ты знал Кингсли слишком хорошо, и ты знал, что мой сценарий уже давно был написан. «Что ты там все время пишешь, пирожочек мой?» — звонкой пощечиной раздались у меня в голове омерзительно-приторные слова. Надзиратель, имя которого я так и не смог узнать, сейчас стоял вальяжно облокотившись плечом о решетку. Его глаза похабно бегали по моему лицу, добавляя лишний слой грязи на давно уже не белоснежную кожу. Уголки губ слегка раздвинули заплывшие жиром щеки, обнажая гнилые черные зубы. Наверное, все-таки верно говорят, что никакая мишура не сможет скрыть сущность человека. На нем красовался далеко не дешевый костюм, поверх которого была накинута мантия, расшитая серебром. Туфли из драконьей кожи были идеально вылизаны, а на руке поблескивал в тусклом свете огромный перстень. «Что, нравится цаца?» — довольно проблеял он, очевидно заметив мой изучающий взгляд на себе. Спустя пять минут, так и не дождавшись от меня ответа, он, смачно причмокнув губами, удалился вниз по коридору, что-то довольно бормоча себе под нос. До конца вечера я так и не смог избавиться от застрявшего в голове звука сальных потрескавшихся губ.

***

Сегодня четвертый день заключения. Так говорят даты в моем дневнике. Может быть, они врут? Может быть, я здесь провел уже больше года, бессознательно вырвав предыдущие триста страниц? Может быть, с момента приговора в суде прошло несколько часов, а я во время аппарации все-таки сошел с ума? Нет, я понял… Точно! На деле я сейчас валяюсь в полнейшей отключке в комнате Блейза, после того, как тот притащил попробовать какую-то очередную дрянь. Я особо не увлекаюсь таким, а вот он тот еще любитель. Затащил меня, небось, после сдачи Т.Р.И.Т.О.Н.ов к себе домой, чтобы попробовать вместе какую-то новомодную хрень. Я даже слышу, как он своим загадочным шепотом произносит: «Ну давай, Драко, такой повод нельзя не отпраздновать!» Эти четыре дня были лишь исхищрениями моей совести, мол, посмотри, Малфой, где бы ты мог оказаться. Тебе всего восемнадцать, а ты почти четверть своей жизни проведешь за решеткой. А так ты лишь проснешься завтра с раскалывающейся головой и крепатурой по всему телу. Проведешь остаток каникул в небольшом домике на юге Франции, который достался Нарциссе по наследству. А в сентябре выйдешь на учебу и каждый день будешь писать матери письма, жалуясь на то, что из-за учебы у тебя совершенно нет времени на личную жизнь. Возле твоей кровати будут валяться вырезки из газет — благо ты живешь один в комнате — с колдографиями счастливой пары, радостно машущей руками в камеру. Джинни Поттер… В этом словосочетании было неправильно все до тех пор, как ты не смотрел на лучезарную улыбку на его лице. «Он счастлив», — будешь повторять ты себе, сжимая в кулаках хрупкие газетные страницы. Но на следующий день ты закажешь еще один выпуск Пророка, аккуратно вырезая из него очередную фотокарточку. Твоя мать периодически будет интересоваться, как у тебя дела на личном фронте, а ты будешь лишь отмахиваться, со словами, что не нашел еще ту самую. Через два года ты на одной из лекций встретишь Асторию, которая под предлогом того, что никого кроме тебя не знает, будет проводить с тобой перерывы между занятиями. Вы сыграете свадьбу спустя пять лет, нигде особо этого не афишируя, а еще через год у тебя родится наследник по имени Скорпиус. Поразительно, насколько он похож на тебя в детстве. Такие же платиновые блестящие волосы, такие же светлые серые глаза. Через одиннадцать лет ты встретишь еще одну такую же маленькую копию. Сперва тебе даже покажется, что кто-то опрометчиво открутил Маховик Времени на двадцать шесть лет назад. Перед тобой снова стоит маленький Гарри Поттер, и только от твоих слов зависит не станете ли вы снова врагами. Но все Маховики были разбиты в далеком девяносто пятом, и мальчика перед тобой звали Альбус, а не Гарри. Ты долго будешь провожать взглядом уходящий поезд, потому что твой сын был единственной причиной, по которой тебе по-прежнему хотелось возвращаться домой. Он будет писать тебе письма каждый день, как ты когда-то писал матери. Он расскажет тебе о том, что сын Поттера очутился на Слизерине, и что у него получилось с ним подружиться. Ты будешь читать эти строчки с грустной улыбкой, представляя себя на его месте. Через два года Астории не станет из-за последствий семейного проклятия, но тебе откровенно все равно. Тебе все надоело. Тебе надоела твоя работа. Тебе надоел твой дом. Тебе надоела твоя жизнь. Только Скорпиус заставлял тебя все еще существовать в этом мире. На летние каникулы тот пригласит Альбуса к вам в гости, и ты так и не заметишь, что все это время будешь к нему обращаться исключительно Гарри. Скорпиус снова уедет в Хогвартс, оставив тебя наедине с холодными стенами и бутылкой огневиски. Запрокинув голову на диван, ты перенесешься на двадцать лет назад, с ужасом понимая, что твоя жизнь не стала лучше той, где бы тебя упрятали за решеткой. Сейчас ты решился посмотреть правде в глаза. Все эти годы ты жил в надежде на то, что Он заявится к тебе на порог с вещами, и как в дешевой мыльной опере признается, что все эти годы он жить без тебя не мог и всю свою жизнь любил только тебя. Но Он не пришел. Ни двадцать лет назад, ни десять, ни пять. У него трое детей и любящая супруга, а твое имя он слышит, в лучшем случае, два раза в год, да и то из рассказов Альбуса. Ты знаешь в чем дело, Драко Малфой, ты сам себе говорил это не раз. Пожиратели не могут быть счастливыми. Они не заслуживают быть счастливыми. И ты не стал исключением из правил. В конце коридора раздался истошный крик, и я чуть ли не слетел с кровати носом на бетонную плитку. Вокруг меня все те же серые стены, слева от меня все так же стоит полуразвалившийся дубовый стол, на котором перо неспеша записывает мои мысли в блокнот. Я наложил на него заклинание в последний день перед слушанием, в надежде на то, что никто не заметит. На деле же его никто даже не проверял. Я мог бы пропитать кончик пера ядом, и мои страдания закончились бы прямо сейчас. Но вместо этого я только переворачиваюсь на другой бок, пытаясь представить себе, как бы сложилась моя жизнь, не будь я таким самовлюбленным мудаком в детстве. Иллюзии — это все, чем мне оставалось себя тешить.

***

Шел седьмой день моего заключения. Сегодня я все-таки решился позавтракать. До сих пор не могу определиться было это хорошей идеей или нет. Вроде чувство голода немного притупилось, но меня уже второй час не отпускает тошнота и кажется, что еще минут пять, и я верну завтрак обратно. На этаже стало заметно поживее. Возможно, люди стали отходить от шока, не знаю. Но порой можно услышать тихие перекидывания бессмысленными предложениями или неразборчивый бубнеж и шелест газет. Мне предлагали доставлять каждое утро свежий выпуск газеты, но я отказался. Я не смогу. Вчера у меня откуда-то взялась решимость, что я переживу эти двенадцать лет и потом постараюсь начать жизнь с нового листа. Жаль, что это чувство не продлилось и двух дней. С новостями… с новостями все стало бы только хуже. Среди тех людей, которые пытались общаться друг с другом, я не смог услышать ни одного знакомого голоса. На самом деле меня интересовал только один, но в соседней камере по-прежнему царила гробовая тишина. Его ведь не могли определить на этажи выше? Нет, я четко слышал, как Кингсли выносил ему вердикт. Ему отвели другую камеру? Почему? Я бы попробовал его позвать, но правда в том, что… что я боюсь. Причем даже не знаю чего больше. Если он не ответит? Если ответит кто-то другой? Если на мой голос, как акула на запах крови, спустится Надзиратель? Я не видел его уже четыре дня, но почему-то с каждым днем его отсутствия мне становится все страшнее. Я не знаю, чего от него ожидать. Мне некуда от него скрыться. Максимум, что я могу сделать, так это кинуть в него блокнотом или дохлой крысой. Да, дохлой крысой, наверное, все же лучше. Хотя вряд ли то секундное удовольствие оттого, как тухлая туша смачно ляпнется о жирные щеки, сможет перекрыть неминуемое наказание. И я даже думать не хочу, каким оно может быть. Моя фантазия играет со мной злую шутку, с каждым днем все больше затмевая собой окружающую реальность. Я слышал, что твой крестный, чтобы не сойти с ума, большую часть времени проводил в своей форме анимага. Но я никогда раньше не читал ничего связанного с анимагией, а брать сюда подобного рода книги мне вряд ли бы разрешили. Какое бы животное мне досталось, интересно, будь я анимагом? Говорят, что оно должно соответствовать форме Патронуса, но проблема в том, что своего Патронуса я тоже не знаю. Ты себе даже не представляешь, сколько часов я провел, тщетно размахивая палочкой в воздухе. Но из нее не появлялось даже маленькой дымки, не говоря уже о телесном Патронусе. И каждый раз после этого я забрасывал палочку в угол, проклиная твое имя. Радостных моментов в твоей жизни, осмелюсь предположить, что было не так уж и много, но ты, Золотой Мальчик, как всегда отличился. Тебе было всего тринадцать. Это просто смешно. Да даже не все взрослые Авроры могут вызвать Патронуса! Именно этими словами меня успокаивал Северус, именно эту фразу я твердил себе каждый вечер. Страшно признаваться себе в том, что ты не можешь вспомнить ни единственного радостного воспоминания. Даже из детства. Это все было… не то. Интересно, твоя защита в суде могла бы стать таким воспоминанием? Меня бы, наверное, выносили с истерическим припадком, окажись моим Патронусом олень. Но возможности проверить это у меня больше не будет. При любом раскладе, даже если я выйду через двенадцать лет на свободу, то единственное воспоминание, которое у меня останется в голове, это как я лежу на леденящей спину кровати под шорох страниц блокнота. В воздухе материализовался металлический поднос, с грохотом свалившийся на пол. Ужин подан, как говорится. Нет, наверное сегодня я на диете.

***

День десятый. Можно себя, вроде как, поздравить. Сегодня мне впервые что-то снилось за последние полгода. Лучше бы все оставалось как есть. Из-за света зеленых вспышек и холодного высокого смеха я просыпался раз пять, чуть ли не задыхаясь застоялым воздухом грязной камеры. Мне снились похожие сны на шестом курсе. Снилось, как после очередного проваленного задания, он появлялся передо мной с горящими красными глазами и, хищно улыбнувшись, пускал зеленый луч прямо в лоб. Я хотел жить. Хотя, возможно, я просто боялся умереть. Боялся того, что это будет больно, что меня ждет после того, как свет померкнет в глазах. Но сейчас мне не страшно. Тогда, когда я истекал кровью под истеричные вопли Миртл, я понял, что мне совсем не больно. Наоборот, мне становилось очень легко. Еще пара минут, и это все закончится. Этого всего больше не будет. Не будет Темных Лордов, не будет грязной метки на руке, не будет обязательств перед родом, не будет тебя… Тебе тоже было страшно в тот день, признай. Я чувствовал, как тряслись твои руки, пока ты ладонями пытался остановить кровоточащие раны. Мне оставалось недолго — всего лишь какая-то жалкая пара вздохов, когда в туалет чуть ли не с ноги ворвался Северус. Он был в ярости. Ты даже представить себе не можешь, сколько раз на день он читал мне нотации, пока я лежал в Больничном Крыле. Я успел запомнить каждую наизусть. В день выписки я чуть ли не со слезами на глазах настаивал, чтобы мадам Помфри провела повторное обследование. Она лишь недовольно покачала головой, со словами: «Идите учитесь, мистер Малфой, вы абсолютно здоровы». Пока я лежал, напичканный кучей настоек и зелий, я успел забыть о том, что происходит в моей жизни. Я лежал, закрыв глаза, и представлял как мне тринадцать, вокруг меня двумя столбами переминаются с ноги на ногу Крэбб с Гойлом, на ухо что-то без перерыва визжит Панси, а я с неприкрытой завистью вспоминаю, как ты летел верхом на гиппогрифе. Почему? Почему ты, а не я? Почему Я получил копытом по башке, а не ты? Потому что я мудак, я знаю. У меня никогда не получалось признавать свои ошибки до недавних пор. Кто бы мог подумать, что это так… просто. Уж точно не я. За стенкой справа от меня раздался приглушенный стук. Пока я приводил сбившееся от неожиданности сердце в порядок, кто-то снова постучал, только более настойчиво. «Малфой? Малфой, ты тут?» — шепотом спросил давно знакомый мне голос. Мы никогда особо не дружили с Ноттом. И нет, дело далеко не в том, что кто-то кому-то не нравился. Просто у него была своя компания, у меня своя. На занятиях мы могли перекинуться парой общих фраз, вроде: «А что на сегодня задали?» или «Через сколько перерыв?». Жил он в одной комнате с Ургхартом, Монтегю, Беддоком и Пьюси, и да, с ними я тоже особо не общался. Даже после того, как меня назначили старостой. «Да», — едва шевеля губами отозвался я, повернувшись лицом к стене, будто бы мне это поможет его увидеть. «Какой мы здесь уже день?» — прохрипел он уже чуть погромче. «Десятый», — без всяких раздумий ответил я, покосившись взглядом на открытый дневник на столе. «Мордред, только десятый… Почему я отказался от газеты? Хоть так бы следил за временем…» «Так попроси…» — сорвалось с моего языка прежде, чем я успел подумать о чем говорю. «У кого? — скептично усмехнулся Тео, и я клянусь, что отчетливо увидел его выражение лица в этот момент. Левая бровь слегка вздернута, уголки губ подняты в саркастичной улыбке, глаза прищурены. Возможно, я знаю его лучше, чем мог подумать, — У Надзирателя?» Услышав это слово, по телу словно пустили электрический заряд, а к горлу снова подступила тошнота. Он больше не появлялся. По крайней мере, я его здесь не видел. В глубине сознания мелькала мысль о том, что он мог приходить, пока я спал, но я отчаянно пытался затолкать ее куда подальше. «У меня слишком чуткий сон», — убеждал я сам себя и не верил ни единому слову. «От тебя, Драко, не слышно было все эти дни. Я уже подумал, что ты помер», — так и не дождавшись моего ответа продолжил Тео. «Аналогично», — проскрипел я, с удивлением отметив, как от страха сел мой голос. «Да… Да, наверное. Знаешь, никогда бы не подумал, что я смогу так долго лежать, глядя в потолок. Я даже не замечал, как засыпал и просыпался, у меня перед глазами вечно стоял этот покрытый плесенью бетон…» — пока Тео что-то продолжал рассказывать, я осознал, насколько же похожие вещи он говорит. Он не хитрит, не язвит, не увиливает, он говорит все открыто и прямо, как есть. В его голосе слышно волнение и переживание, а это неправильно. Ведь он учился на Слизерине. Ведь он был Пожирателем Смерти. Ведь он — чистокровный Нотт. Нельзя показывать свою слабость, свои чувства, но всего за десять дней эти стены разбили напрочь все дурацкие стереотипы. Здесь твоя прошлая жизнь никому не интересна. Здесь никого не волнует на какие отметки ты учился в школе, какой у тебя титул, насколько ты богат. Здесь ты такой же, как и все, в своих апартаментах два на два, со столом и стулом времен ренессанса. Я и не заметил, как успел задремать, пока Тео продолжал что-то мне рассказывать. Хотя, может, он уже говорил и не со мной. Мне снилась моя старая комната. Никогда не любил это место. Я всегда там был один. Большие роскошные балдахины, панорамные окна, несоразмерный сервант и маленький я, сижу забившись в подушки, молча глотая слезы. Холодный шелк простыней не спасет от жгучей боли, пронизывающей спину. «Наверняка останутся шрамы», — отстраненно отмечаю я, пытаясь отвлечься от воспоминаний, как отцовский ремень все глубже всаживался в тонкую кожу. «Это закаляет характер, Нарцисса. Он мне еще спасибо скажет», — злобно отвечал он матери на все ее возражения. Он запретил ей заходить ко мне в комнату. Сам же никогда особо и не изъявлял желания. Кроме одного раза. В тот день он зашел ко мне в комнату, чтобы сообщить о том, что через неделю я приму Метку. Не сказав больше ни слова, он вышел, оставив меня бороться с желанием, как в детстве, закопаться в подушки, только в этот раз окончательно в них задохнуться. Вместо этого я позволил себе лишь откинуться на спину и провалиться в темноту, в надежде, что с утра это окажется всего лишь страшным сном.

***

Четырнадцатый день заключения. Пошла уже моя третья неделя здесь, а я все еще жив. Наверное, этим можно гордиться. Я уже даже успел привыкнуть к местной еде и практически не чувствую ее вкуса. С одной стороны меня это немного пугает, хотя с другой даже немного радует. Я чувствую, что я не такой слабый, каким себе казался. Я всегда думал, что приспосабливаться к подобным условиям у меня просто физически не заложено. Когда я услышал о том, что ты месяцами жил в палатке, постоянно скрываясь в лесах, я понял, что не выжил бы в вашем Золотом Трио и дня. Представить себе жизнь в палатке, которая размером была с половину моей комнаты в Мэноре, в какой-то глуши леса, посреди кучи насекомых, грязи и плесени? Есть на завтрак какие-то растворимые каши, вперемешку с неизвестно какими грибами и ягодами? Оказывается, что это были просто райские условия. Знаешь, я часто представлял себе, что если бы тогда, в поезде, я не повел себя как мелкий ублюдок. Что если бы тебя распределили на Слизерин? Что если бы ты со мной спускался в Тайную Комнату и уничтожал крестражи? Я знаю точно одно, здесь бы я сейчас точно не сидел. Возможно, мой отец тогда давно бы от меня отрекся, я бы потерял все свои статусы и регалии, но может… может быть, я бы был счастлив? Всю свою жизнь я мечтал об отцовском признании, даже сейчас я все еще жду, что он мне хоть слово скажет из соседней камеры. Хотя бы мое имя. Но там по-прежнему тихо, словно там и вовсе никто не живет. «Драко Малфой! — басистым голосом прокричал один из охранников в конце коридора, — К тебе пришли, гнилое отродье!» Я так быстро подорвался с кровати, что будь потолки немного ниже, то я бы сейчас валялся в отключке. Кто? Это не может быть мама́, она мне обещала, она поклялась! Это… это не можешь быть ты. Тебе нечего здесь делать. Я для тебя остался в прошлом, и это только дело времени, когда ты окончательно забудешь, как меня зовут. «Хэээй, Дрей, привет дружище!» — вальяжно протянул мой посетитель, положив руки на прутья решетки. Как же меня бесило в школе, когда он меня так называл. Позорное маггловское имя. Да как можно осквернять им мою чистокровную персону! Глупо. Я был таким придурком все эти годы, о чем не раз ты мне, кстати, говорил. «Блейз…» — голос стал плохо меня слушаться, ведь я практически постоянно молчу. У меня в голове он звучит как раньше, но в жизни он стал каким-то рваным и сиплым. «Хорошо выглядишь?» — он попытался улыбнуться, но уголки рта слишком быстро сползли обратно вниз. В его глазах читался неприкрытый шок, и мне не в чем его винить. Я даже представить боюсь, какой у меня сейчас вид. Спутанные грязные волосы, наверняка такое же грязное лицо, полностью измятая белая рубашка, пестрящая желтыми и серыми пятнами. Я так и не переоделся в робу, которая валяется в дальнем угле, покрываясь десятым слоем паутины. Никто особо и не настаивал. «Я думал ты врешь получше», — парировал я, поднявшись на ноги и встав напротив старого друга. Да, наверное, он был одним из немногих, кого я мог действительно называть другом. И то, что он сейчас стоит здесь, только в очередной раз это доказывает. «А ты все такая же язва», — чуть повеселее ответил он, сверкнув черными глазами. Блейз выглядел… хорошо. Черные джинсовые брюки, обычная белая рубашка с закатанными по локоть рукавами, что отчетливо открывало безупречно чистые предплечья. Его семья никогда не имела общих дел с Лордом, пускай он и был чистокровным. Его мать намного больше интересовало разводить мужиков на свадьбу, а после скоропостижной кончины супруга, забирать все его имущество по наследству. Об этом в их семье было принято не говорить. Она считала это своей работой, и я был точно не в праве ее осуждать. «У тебя были экзамены?» — спрашиваю я, заметив несколько чернильных пятен у него на пальцах. «Ммм… да. Т.Р.И.Т.О.Н.ы. Сегодня был последний», — пробубнил он, отведя глаза в пол. «И как?» — продолжил я, пытаясь сделать как можно более невозмутимый голос. Блейз знал, как усердно я к ним готовился, и от его кислого выражения морды легче на душе не становилось. «Та пойдет, ты же знаешь, я не особо парился. Прикинь, Поттер умудрился все сдать на Превосходно! Комиссия ему раз пять говорила, что они зачтут ему экзамены автоматом, а тот ни в какую, представляешь?» О, я очень хорошо представляю. Тебе никогда не нужны были подачки от других, ты никогда не хотел, чтобы тебя ставили выше остальных. Ты хотел быть таким же, как и все. И раньше я никогда не мог этого понять. Как можно не хотеть этой славы, признания? Просто ты с самого детства был умнее меня… «Забини! На выход!» — сотрясая стены пророкотал охранник, деловито сложив руки на груди. «Драко, я…» — начал было он, но тут меня внезапно осенило, и я, резко подскочив к столу, неаккуратно вырвал клочок бумаги из блокнота, судорожно написав на нем несколько строчек. «Принеси. Пообещай, что принесешь. Пожалуйста…» — едва не выронив из рук записку после последней фразы, Блейз неуверенно кивнул и, под истеричные вопли охранника, поспешил удалиться. Проводив его взглядом, я еще долго смотрел на пустой коридор, пока в голове было абсолютно пусто. В соседней камере было слышно глубокое дыхание Нотта, который, судя по всему, снова спал. Решив последовать его примеру, я аккуратно закрыл блокнот и лег спиной на холодный камень. За пять минут, что я стоял, тот успел абсолютно остыть. Повертевшись с бока на бок и окончательно отбив себе плечи, я наконец-то забылся во сне, надеясь на то, что Блейз не был частью моей фантазии.

***

Шел мой тридцать второй день заключения и единственным, что по-прежнему казалось реальным, были этот блокнот со старым пером. Мне все вокруг стало казаться странным, смешным, ненастоящим. Я смотрю вниз на посиневшие кисти и не узнаю в них своих рук. Я перебираю пальцами ребра и не могу осознать, что они мои. Вчера был ровно месяц, как я здесь нахожусь. Кто вообще решил, что месяц будет именно тридцать дней? Почему не десять? Почему не один? Так было бы намного проще. Так бы я уже отсидел тридцать два месяца из ста пятидесяти, а не всего лишь один. Дня три назад Тео поделился со мной, что ему страшно, что через полтора года мы выйдем отсюда полнейшими овощами. Я попытался как-то отшутиться, быстро уводя тему подальше от этой. Он не знает какой мне назначили срок. Он думает, что такой же, как и ему, ведь мы с ним ровесники. Если бы все было так просто. Кстати, кроме нас с Ноттом никого младше тридцати здесь нет. Ни у кого больше на руке нет Метки из наших сокурсников. Единственный, кого еще могли вызвать в суд, так это был Крэбб, за использование трех непростительных, одним их которых было Адское Пламя. Но именно оно его и погубило. В отличие от Гойла, Крэбб хотел одобрения со стороны Лорда, он хотел показать ему свою верность, свою преданность. Если бы у Петтигрю был сын, то, скорее всего, это был бы именно Крэбб. Я перевел взгляд на пол, где по-прежнему разлагалось тело дохлой крысы. К горлу подступил истеричный смех, но у меня получилось его сдержать в себе. Даже жалкая крыса Петтигрю стал анимагом в свои пятнадцать. Может быть, все-таки это я ничтожество, а не он? Он ведь делал это ради своих друзей. Я же всю свою жизнь делал все только ради себя самого. Хотя… нет, ты помнишь, помнишь, как в ту ночь в Мэноре я сделал вид, что тебя не узнал? Все мое самообладание ушло лишь на то, чтобы голос звучал ровно и уверенно. Если приглядеться, то наверняка можно рассмотреть шрамы от ногтей, которые остались у меня на ладонях. Ведь тогда я спасал не свою задницу, а твою. После того как ты сбежал, я ждал расправы. От отца, от тетки, даже от самого Лорда, но о моей лжи никто и не вспомнил. Наверняка они в тот момент боялись за свои шкуры не меньше моего. Упустить Гарри Поттера, когда тот был уже практически у Лорда на блюдечке, нет, это просто так с рук не сойдет. Обычно на собрания, где все попадали под раздачу, меня не приглашали. Как правило, я сидел у себя в комнате, пытаясь своим внутренним голосом перекричать отцовские вопли с нижних этажей. Самое страшное, наверное, что мне его было абсолютно не жаль. Мне нравилось видеть, как тот поднимался к себе в комнату, периодически падая на пол из-за ослабших конечностей. В те моменты я вспоминал каждый шрам, каждый синяк, каждую пощечину, которую он оставил на моем теле. Наверное, в такие моменты он верил, что это делает его хорошим отцом, что он вырастит достойного наследника, и лет через тридцать я еще скажу ему спасибо. Да, где-то в этой блестящей формуле он допустил ошибку. «Малфои будут править миром, да, отец?» — едко отметил я, не заметив, как произнес это вслух. Вот что, что было бы, если бы той ночью ты действительно умер? И Темный Лорд наконец восторжествовал? Наверное, я бы тогда пробрался в кабинет Северуса, чтобы откопать его самый сильнодействующий яд. Я жил в том кошмаре слишком долго, чтобы прожить в нем всю свою жизнь. Но отец… вот он был бы счастлив. Его бы ждало нечто большее, чем огромный аккаунт в банковской ячейке. Его ждала власть. Власть над низшими, над теми, чья кровь опорочена. А наследника всегда можно завести другого. Мать… ее бы это, наверное, окончательно сломало. Мне всегда было ее жаль. На последних курсах, когда мне в голову закрадывались темные мысли, я всегда вспоминал о ней. Я продолжал жить для нее. Так, как она, меня больше не любил и не полюбит никто. Я просто хочу, где бы она сейчас не была, чтобы у нее все было хорошо. Я хочу… хочу, чтобы она меня забыла. Так будет лучше для нее в первую очередь. Я, я люблю ее и хочу, чтобы она прожила эту жизнь счастливой… «Cogitationes poenam nemo patitur», — прорезал тишину тихий голос. Я попытался прислушаться повнимательнее, но в камере слева снова стояла гробовая тишина. «Никто не несет наказания за свои мысли? — выплюнул я, отмечая за собой, насколько сильно начала закипать моя кровь, — Это действительно лучшее, что ты можешь сказать в свое оправдание спустя столько времени?» «Я не собираюсь ни перед кем оправдываться. Прошедшего не изменить, грядущего не предсказать…» «Кингсли разрешил прихватить тебе с собой сборник лучших философских цитат? — прошипел я, чуть ли не переходя на парселтанг, — С каких это пор ты у нас такой мудрец? Выйдешь из Азкабана, обязательно запишись в монастырь!» «Я понимаю почему ты злишься, Драко… — собственное имя полоснуло по ушам не хуже старого кожаного ремня. Я давно не слышал, чтобы он обращался ко мне по имени. Сын, юноша, молодой человек, паршивец, мерзавец, гаденыш. Я так и не смог определиться, какие чувства у меня это задело где-то там — в самом темном уголке души, — И я прошу у тебя за это прощения». Это был не мой отец. Все верно, весь месяц эта камера пустовала, а сегодня туда подселили какого-то самозванца, который решил выдать себя за Люциуса Малфоя. Человек, который меня воспитал, не мог признать своих ошибок, он не знал как приносить извинения, что такое прощение. Малфой всегда прав. Это истина, которую он мне втолковывал с того дня, как я только появился на свет. Все вокруг дураки, Малфои выше этого. Я помню каждое его слово наизусть, и он просто не может быть тем же человеком, что сидит сейчас за этой стеной. «Врешь», — было единственным словом, которое я смог из себя выдавить. «Не веришь, да? Твое право. Вот только мне больше не перед кем держать свои маски и продвигать свои принципы. Я глупец и вырастил в тебе такого же глупца, пытаясь воспитать идеального наследника». «О, да. Твои воспитательные методы всегда были на высоте, Отец», — парировал я, чуть ли не по буквам проговорив последнее слово. На смену кипящей крови пришла холодная ярость, которую я тщетно пытался отогнать, чуть ли не прокусывая обратную сторону щек. «Castigo te non quod odio habeam, sed quod amem…» «Хватит! — выкрикнул я, подрываясь на ноги. Да как он смеет! Лжец, просто мерзкий лжец! — Наказываю не потому, что ненавижу, а потому, что люблю? Да ты не знаешь, что это такое, подонок!» «Малфой! — о мою решетку громким звоном шарахнуло заклинание Депульсо, которое отлетело в противоположную стену. Один из охранников грозно нависал перед камерой, постукивая палочкой по прутьям решетки, — Еще раз такое повторится и следующее заклинание полетит тебе в голову. Быстро лег на койку. Чтобы я больше не слышал тебя сегодня!» Даже слепой бы заметил, как весело плясали торжествующие огоньки в глазах у амбала, пока тот наблюдал за тем, как я беспрекословно ему подчиняюсь. А я и не собирался с ним спорить. Мне не нужны проблемы. Нужно почаще себе это повторять. «Драко Малфой, у тебя и так много проблем, тебе не нужны лишние!» Я лег на бок, отвернувшись лицом к ближней стене. На лбу противно пульсировала вздувшаяся от напряжения вена. «Успокойся, Малфой. Тебе. Не. Нужны. Проблемы.» «Omnia mors aequat», — раздался шепот из соседней камеры, после чего воцарилась полнейшая тишина. Наверное, это единственное, где я могу с ним согласиться. Смерть действительно в конце всех сравняет.

***

День сорок. Он приходит ко мне уже неделю. Он ничего не говорит. Он просто молча наблюдает за мной, периодически поглаживая свое пузо, которое скоро уже будет волочиться по полу. Все это время я усердно смотрю в потолок, но мы оба знаем, что я его прекрасно вижу. О Надзирателе никто не любит вспоминать. Тео делает вид, что не слышит моих вопросов о нем, и я на его месте поступил бы точно так же. В Азкабане никогда не было надзирателей, с этой функцией прекрасно справлялись дементоры до тех пор, пока Сириус Блэк не сбежал на волю. В тот день его некому было заметить и некому остановить. Сейчас только возле входа дежурит дюжина охранников во главе с Ним. Я не знаю в чем заключается его работа. Он приходит, когда ему взбредет в голову, порядок его абсолютно не интересует. Он просто наблюдает со стороны, иногда что-то говорит. Он словно дементор в человеческом обличии, рядом с ним даже чувствуется такой же могильный холод. В подземельях Слизерина всегда было холодно, даже огонь в камине и тот был каким-то прохладным. А я всегда любил тепло и солнце. Поразительно, правда? Мне запрещали проводить много времени на улице во время каникул, потому что на щеках начинали появляться светлые веснушки. А мне они всегда нравились. До тех пор, правда, пока я не вспоминал Уизела. Почему ты выбрал именно его? Почему именно он в тот день решил подсесть к тебе в купе? Вот если бы это был я, например? Мы бы с тобой сейчас сидели в каком-нибудь баре, отмечая сдачу экзаменов. После очередного своего задания ты бы приходил весь в синяках и ссадинах, а я бы снова ворчал, накладывая тебе новые повязки поверх старых. Но так бы не было. Я не знал как ты выглядишь, и если бы Флинт мне лично не ткнул на тебя пальцем, я бы никогда не догадался. Старый, затертый до дыр мешок, который должен был быть когда-то рубашкой, перемотанные скотчем очки, безразмерные ботинки. Ты был тем мальчиком, который стоял рядом со мной у мадам Малкин, расспрашивая самые глупые вопросы, которые я только слышал. Тот мальчик наверняка просто был из бедной маггловской семьи, который впервые попал на Диагон Аллею. Тот мальчик не мог быть знаменитым Гарри Поттером. Зайди я к тебе в купе раньше, я бы просто посмеялся над тобой, в очередной раз доказав, что нам предначертано было стать врагами. Ты правда меня ненавидел? Так же сильно, как и я тебя? Каждый день я проклинал твое имя, хотя не мог понять почему. Потому что ты был известнее меня? Лучше меня? Сильнее? Нет, потому что ты, Избранный, разворошил внутри меня все то, что я так усердно строил. Я должен был стать успешным, должен был по наступлению совершеннолетия жениться по расчету, должен был воспитать достойное продолжение рода. У меня была бы правильная семья, в которой долг стоял бы выше всяких чувств. Но нет, ты решил по другому. Признайся, ты наслал на меня проклятие, да? Приворотное зелье? Это ты заставил меня в себя влюбиться, признайся! Чтобы причинить мне столько же боли, сколько я причинил тебе. Ты отвратителен… отвратительно прекрасен. Эти ужасные очки, лохматые неухоженные волосы, погрызанные ногти, потрескавшиеся губы, мне нравится в тебе абсолютно все. Твой невыносимый характер, твой противный голос, когда ты в очередной раз посылал меня к соплохвосту в задницу. Это ты сделал меня таким слабым, доволен? Из-за тебя я стал никчемной тряпкой, которая стала верить в слово «любовь». Но взаимной любви не бывает. Рыжая девка сохнет по тебе уже который год, но ты к ней ничего не чувствуешь, я видел. Кто тебе нравится? Твоя подруга, за которой начал ухлестывать Уизел, которому потребовалось десятилетие, чтобы осознать, что она тоже девушка? Может быть та, как ее, Чжоу? Которая отшила тебя на четвертом курсе ради Диггори. Я все это видел. Чего не видел мне рассказали другие. Я зависим. Когда Блейз мне впервые предложил накидаться, я надеялся, что я на это подсяду, что смогу заменить одну зависимость другой. Но после каждой вечеринки я опять просыпался с разноцветными пятнами и твоим лицом перед глазами. Ты — Дьявол, мой личный сорт амфетамина… «Ты у нас писатель, да, конфетка?» — мой жалкий недоеденный ужин рухнул тяжелым камнем вниз настолько резко, что у меня сбилось дыхание. Короткие сардельки, на месте которых должны были быть пальцы, потянулись вперед к одиноко лежащему на столе дневнику. Я оказался рядом со столом настолько быстро, что у меня потемнело в глазах. Я вырвал несчастную книжку прямо у него из-под руки, откинув в дальний угол камеры. «О, так мы у нас, оказывается, с перчинкой, да? Я люблю поострее», — пускай за тоннами жира было трудно разглядеть, но в его глазах загорелся какой-то недобрый огонь. Мышцы лица свело в какой-то гримасе, которая совсем была не похожа на улыбку. Он долго молча испепелял меня взглядом, но у меня не дернулся ни единый мускул на теле. У меня скрутило желудок и свело челюсти, но внешне я был абсолютно спокоен. «Сладких снов», — прошипел он чуть ли мне не в физиономию, после чего, отряхнув пиджак, медленно удалился по коридору, что-то тихо насвистывая. Я долго не мог сдвинуться с места. У меня свело судорогой все тело, и минут через десять мне начало казаться, что оставшиеся одиннадцать лет я так и проведу. Но отпустило меня настолько же резко, и, свалившись на ослабшие колени, я еле дополз до кровати, свернувшись калачиком рядом с ней. Сил на то, чтобы на нее забраться у меня не хватило, и я так и уснул, зарывшись лицом в собственные ладони.

***

Сорок шестой день. Я досконально изучил каждый миллиметр этой комнаты. Я пересчитал все пятна на стенах, запомнил каждую царапину на потолке. Никаких путей к отступлению. Я не собирался отсюда сбегать, у меня бы все равно не получилось, но все же я не смог найти ни одной зацепки, что помогло бы отсюда выбраться. Скрытность не была моей сильной стороной. Когда в тринадцать лет я попытался сбежать из Мэнора на летние каникулы к Блейзу, меня поймал отец стоило мне только свесить ноги с кровати. Меня до сих пор удивляет тот факт, что твои друзья оказались намного слепее, чем ты, раз до конца не верили, что за всем происходящим стоял именно я. Мерлин, из меня даже Пожиратель получился на троечку. Меня было так просто раскусить, но почему-то вся школа подыгрывала мне, ничего не замечая, выставляя Тебя дураком и психом. С каждым днем мне становится все меньше о чем вспоминать. Дело в том… что я начал забывать. Вчера я пытался вспомнить как в первый раз сел на метлу, но в голове не было ничего. Какие-то размывчатые отрывки, но ничего больше. Я помню, как я был счастлив, я часто вспоминал тот день, когда у меня ничего не получалось на тренировках. Как я мог это забыть? Нужно было оставить хотя бы несколько флаконов с воспоминаниями, хотя бы один! Но на все предложения Северуса научить меня окклюменции я отмахивался, говоря что еще успеется. У него в шкафу таких стояли десятки, если не сотни, и он мне никогда не разрешал посмотреть хотя бы одно. На них была она, да? Твоя мама? Я тоже знал о крестном больше, чем тот мог подумать. Мне все говорят, что я вылитая копия отца, но я с этим не согласен. Я больше похож на него — на Северуса. С ним мне всегда было легче, он меня всегда понимал и поддерживал. Он сделал для меня в последний год больше, чем отец за всю жизнь. Он не заслуживал такой участи. В глубине коридора послышался стук каблуков, и мое сердце остановилось, упав куда-то в район в пяток. Я не видел его всю эту неделю, с того раза, как он попытался забрать мой дневник. Каждый удар каблуков раздавался громким эхом в голове, раскалывая ее на части. Время стало тянуться очень медленно, еще дольше, чем прежде. Сначала показался его живот. Через десять минут и он сам. С ним было что-то не так, в нем было что-то неправильное, как бы глупо это не звучало. Он окинул мою камеру быстрым взглядом и потянулся к заднему карману брюк, словно в замедленной съемке вытаскивая из него волшебную палочку. Резкий взмах, и я вижу, как он вертит в руках книжку в аккуратной обложке из черной кожи. И не просто книжку — мой дневник. «Положи. На. Место…» — сквозь зубы процедил я, подойдя ближе к решетке. «Я так не думаю, дорогуша», — оскалившись ответил он, демонстративно открывая первую страницу. Я знаю, что он делал, чего он пытался добиться. Он хотел вывести меня из себя, и у него это прекрасно получалось. «Верни его на место, сука!» — я стоял уже чуть ли не выходя носками туфель за металлические прутья, заламывая себе руки за спиной, чтобы не натворить чего лишнего. «Так ты еще и такие слова знаешь? Ты у нас плохой мальчик, да? — довольно хрюкнул он, методично заламывая уголки страниц, — Придется тебя наказать», — и прежде чем я успел что-то ответить, он, с разрывающим перепонки звуком, вырвал первый лист. Я не знаю как у меня не раскрошились зубы оттого, насколько сильно я их стиснул. «Ублюдок!» — плюнул я ему в лицо и постарался вырвать из рук самую дорогую вещь, которая осталась в моей жизни. Я настолько похудел, что едва не вывалился за ту сторону решетки, но Надзиратель, несмотря на свой вес, успел быстро среагировать, отпрыгнув к дальней стене. «Не понимаешь по-хорошему, да? Придется по-плохому», — он снова занес палочку над головой, и я уже представлял, как загорятся синим пламенем страницы у меня на глазах. Лучше бы так и было. Я бы переписал все эти дни, не будь у меня бумаги я бы выцарапал их на коже. С тяжелым скрипом решетка отъехала в сторону, отчего я невольно попятился назад. «Беги!» — прозвучала глупая мысль голове, но бежать было некуда. Я отходил все дальше назад, пока больно не стукнулся затылком о сырую стену. Подземелье залил высокий смех, так сильно похожий на смех Лорда. Нас разделяли какие-то полметра. Один шаг. В ушах стоял противный звон, и я закрыл глаза, пытаясь отстраниться от того, что будет происходить вокруг. Ты стоишь напротив, не осмеливаясь подойти ближе. Длинные пальцы неуверенно перебирают край рубашки, так и не решаясь расстегнуть первую пуговицу. На щеках горит яркий румянец, а зеленые глаза без перерыва бегают вокруг, старательно избегая моего взгляда. «Ты уверен, Драко?» Нет? Я рвано киваю головой, и ты решаешься подойти поближе, встречаясь со мной глазами. Вблизи они горели еще ярче обычного, я даже начал бояться, что ослепну. Ты аккуратно протягиваешь кисть вперед, еле касаясь кончиками пальцев моей щеки, словно боясь обжечься. /Щеку пронзило невыносимой болью. На месте удара медленно начало расползаться красное пятно. «Повтори, повтори, как ты меня назвал!»/ «Драко, ты меня слышишь? Драко?» — ты успокаивающе положил мне руку на плечо, пытаясь заглянуть в лицо. Я почувствовал, как сильно тебя всего трясет. Тебе разве бывает страшно? «Да», — выдохнул я, поднимая голову. Слегка поколебавшись, ты поднял вторую руку, положив мне ее на бедро. Это был ты. Такой желанный, так близко. Правая рука соскользнула вниз по груди, ненадолго останавливаясь на каждом шраме, просвечивающемся через тонкую ткань рубашки. Ты зажмурил глаза, виновато отведя голову сторону. «Не надо…» /"Не надо!» — надрывая связки кричал я. Звук ударялся о безразличные стены, эхом пропадая в пустом коридоре./ Твои руки соскользнули мне на ремень, и непослушные пальцы никак не могут разделаться с противной застежкой. Я слышу твое рваное дыхание у себя возле уха, отчего по макушке побежали мелкие мурашки. Раздается металлический удар пряжки об пол, и брюки мешком спадают вниз, обнажая исхудавшие ноги. Твои ладони снова поднимаются наверх, в нетерпении разрывая мелкие пуговицы. Пересчитав пальцами ребра, ты поднимаешься выше к ключицам и, нежно обведя плечи, скидываешь рубашку на пол. Мое лицо оказывается у тебя в ладонях, и ты, ненадолго задумавшись, оставляешь призрачный поцелуй у меня на губах. /Схватив меня за подбородок и резко развернув к себе, так, что в шее что-то звонко хрустнуло, он жадно впился в мои губы, ударившись сгнившими зубами о мои. Мне стало дурно от стоящего от него запаха, и в глазах резко потемнело./ Закрыв глаза, я наслаждался тем, как твой язык прошелся по моей щеке и завернул за ухо, оставив небольшой поцелуй на мочке уха. Я таял в твоих руках. Твои губы на удивление оказались совсем нежными, как бархат, который сейчас скользил где-то в районе моих ключиц. Я и не заметил, как ты сам остался без рубашки. Можно было заметить, как под твоей бронзовой кожей перекатывается каждая мышца, и не сдержавшись я потянулся рукой к твоему животу. Другая рука зарылась глубоко в шелковые черные волосы, сжимая их между пальцами. /Я хватался руками за стены, ногтями соскребая мягкий мох с твердых камней. По пальцам начала течь кровь, и я надеялся, что потеряю сознание от боли, но в голове у меня было по-прежнему слишком ясно./ Ты оттянул резинку моих трусов, снова подняв взволнованный взгляд на меня. Ты ждал моих возражений, но я молчал, позволяя тебе делать со мной все, что ты хочешь. Наспех стянув с себя джинсы прямо вместе с трусами, ты остановился, не зная, что делать дальше. Конечно, ведь это был твой первый раз. Как и мой… Я притянул тебя за руку обратно к себе, чувствуя, как соприкасается наша кожа. Мне стало дурно, и кажется начала кружиться голова. Ты — мой. И твое тело сегодня тоже мое. Горячие губы целовали мое лицо, пока я полностью растворялся в тебе. Обхватив меня руками за талию, ты развернул меня лицом к стене, оставляя влажные поцелуи на шее и затылке. /Перед глазами полыхнуло красным, и я раскрыл рот в беззвучном крике. Связки слишком сильно сели, если не порвались вовсе. Боль. В каждой клетке, в каждом сантиметре моего тела. Я почувствовал, как по внутренней части бедра начало скатываться что-то теплое, и с ужасом осознал, что это кровь./ «Драко… Драко! Прости… Прости, прости, прости», — ты начал зацеловывать мои плечи, пытаясь отвлечь меня от той боли, которая электрическим шоком пронзила все тело. Ты шептал мне успокаивающе что-то на ухо, крепко сжав мои ладони в своих. По моему лицу текли слезы. Прислонившись лбом к холодной стене, я глубоко дышал, пытаясь привести себя в чувства. Через какое-то время, боль все же начала отпускать, и, слабо кивнув головой, я еще сильнее сжал твои руки, чуть не ломая тебе кости. Уткнувшись носом мне в шею, ты еще долго стоял, так и не решаясь продолжать, но в конце концов, прижавшись ко мне своими теплыми губами, ты начал медленно двигаться. Я сжимал зубы, закусывал щеки, до крови прокусил обе губы, и со временем почувствовал, что все неприятные чувства прошли. Им на смену пришло что-то другое, еще неизвестное. Почувствовав, как я ослабил хватку, ты переложил свои руки мне на бедра, постепенно ускоряя темп. Все чувства обострились и отключились одновременно. Я был в бреду. Это было так… хорошо. /Мне начало становиться плохо. Перед глазами стоял яркий белый свет, пока все тело сводило в конвульсиях. Меня кажется стошнило, но я этого не помню. Словно через слой ваты я слышу его крик: «Ты заслуживаешь к себе только такого отношения, мерзкий выродок!»/ В глазах все потемнело, а живот начало сводить приятными судорогами. Я потянулся рукой вниз, но ты меня опередил, уверенно обхватив мой член своей ладонью. «Драко… Драко, я больше не могу, я сейчас…» — укусив меня за трапецию, ты весь напрягся, сжимая пальцами мой пульсирующий от напряжения член. Запрокинув голову тебе на грудь, я кончил, заливая белой жидкостью и без того грязную стену. Я забыл как дышать. На ногах стоять становилось все труднее, и, подхватив меня под колени, ты бережно положил меня на кровать. Я молча разглядывал твое лицо и не мог им налюбоваться. Ты был весь красный, волосы растрепаны еще сильнее обычного. Но самое главное — это была улыбка, которая озаряла твое лицо. Ты улыбался мне искренне, как никогда раньше. На твоих щеках появились маленькие ямочки, и это было самое прекрасное, что я когда-либо видел. «Я люблю тебя, Гарри», — прошептал я. И прежде чем провалиться в беспамятство, я услышал фразу, которую думал, что не услышу никогда. Особенно от тебя. «Я тоже люблю тебя, Драко». И дальше была темнота.

***

День четыре тысячи триста восемьдесят три. Последний день. Да, сегодня действительно мой последний день здесь. Я писал в этом блокноте каждый день на протяжении двенадцати лет и сегодняшний станет последним. Он поставит точку в моей небольшой истории и, возможно, когда-нибудь его решат перечитать. Но не я… Сегодня правда мой последний день здесь. Только цифра в начале записи должна стоять в девяносто раз меньше. Я пережил пятьдесят дней, и все они здесь — на этих страницах. Без всякого вранья и приукрашиваний. Все, как я это запомнил. Гарри Поттер, я сейчас хочу обратиться именно к тебе. Я писал этот дневник для тебя, каждое слово. Я пропустил несколько записей и сейчас должен это исправить. Вчера был сорок девятый день. Я очнулся на полу оттого что почувствовал, как по спине меня хлестнула ледяная струя воды. Мне было больно поднимать веки, и моих сил хватило только на то, чтобы перевернуться лицом туда, откуда доносился неразборчивый звук. В глазах все расплывалось и двоилось, во рту стоял дикий смрад, и меня бы точно стошнило, если было чем. Спустя несколько очень долгих минут, мне удалось разглядеть лицо, которое маячило передо мной. Блейз сейчас чуть ли не лежал на полу, вплотную прижавшись к решетке. На его лбу залегла глубокая складка, а желваки беспорядочно ходили то вверх, то вниз. «Драко?» — позвал он, обеспокоенно вглядываясь в мои постоянно закрывающиеся глаза. Он был в ужасе. Не знал, что такое возможно, но с его лица сошли все краски. Вниз со лба крупными каплями скатывались ручейки пота, затекая куда-то за шиворот. Я представляю, как сейчас выглядел, и реакция друга была вполне адекватной. Я провалялся в отключке два дня. Прямо здесь — на полу, в луже собственной крови, грязи и чужой спермы, где меня бросили. Я лежал полностью голый, поэтому не составляло никакого труда разглядеть гематомы, раны и ссадины, которые занимали практически всю поверхность моего тела. Вниз по подбородку спускается засохшая дорожка крови из прокушенной губы, а глаз практически не видно, из-за опухших от слез век. Я хотел ему что-то ответить, но не смог. Из приоткрытого рта вырвался жалобный хрип, из-за чего горло свело судорожным кашлем. «Драко…» — я видел, как у него в глазах стояли слезы. Они скатывались вниз по щекам, но ему было все равно. Он потянулся рукой в карман и, достав из него небольшой пузырек с полупрозрачной жидкостью, положил его на пол, подтолкнув ладонью в мою сторону. Ухватившись ослабшими пальцами за флакон, как за спасательный круг, я прижал его близко к груди, боясь, что его может заметить охрана. Подняв голову с пола, я кивнул в сторону стола, где лежал открытый как и прежде дневник. Он лежал на том же самом месте, из-за чего казалось, что все это было выдумкой. Это было просто очередным страшным сном, от которого я проснусь через несколько часов в этой же камере. «Пе… Пере… Передашь…» — сумел выдавить я сквозь сухое колючее горло. «Что? — подорвался Блейз, обнадеженный тем, что я все еще что-то соображаю. Он подошел ближе к столу, внимательно изучая взглядом блокнот, — Кому? Матери?» Вместо ответа я лишь глубоко выдохнул, но Блейз, похоже, меня понял. «Нет? Тогда кому? Там написано?» Кивнув одними глазами я даже попытался слегка улыбнуться. Отчего-то мне стало намного легче. «Сейчас? — снова спросил он, протянув руку вперед. Я резко замычал, едва не начав биться в конвульсиях, и тот отпрыгнул в сторону как ошпаренный, — Потом… хорошо», — кивнул он, снова подходя ближе. «Забини! Твое время вышло, на выход, быстро!» Блейз испуганно оглянулся назад, после чего резко упал на колени. Было видно, как он боялся уходить, как он не хотел меня оставлять здесь. Особенно такого. «Иди», — улыбнулся я, заметив, как сильно дрогнул мой голос. «Драко, прости меня. За все. Я… я… Мерлин… Драко. Как же я буду по тебе скучать, друг…» — он подхватил с пола сумку и, бросив последний взгляд на меня, выбежал из коридора, вытирая по дороге ладонями слезы. «Я тоже буду по тебе скучать…» — подумал я, сжав в пальцах хрупкое стекло флакона. Я пролежал на полу часа три, прежде чем нашел в себе силы подняться хотя бы на четвереньки. Взглянув на порванные лохмотья одежды, которые тоже были испачканы кровью, я прополз в дальний угол, где лежала давно забытая роба. Попытавшись оттереть лицо старой рубашкой, я снова лег, откинув голову на каменную плиту кровати. Да, Гарри Поттер, ты все правильно понял. Если ты это сейчас читаешь, значит меня больше нет. Я откупорил зубами флакон в котором разливался чистейший, ничем не разбавленный яд. От него исходило слабое серебристое свечение и очень приятный запах. У меня не было сомнений. Никаких. Последний раз окинув все взглядом, я залпом опрокинул в себя содержимое пузырька. Вся та боль, которая разрывала мое тело, куда-то исчезла, и почувствовал себя… свободным. Я никогда не чувствовал такого облегчения. Я еще не чувствовал себя таким живым. Веки начали наливаться свинцом, а голова наоборот — стала совсем легкой. «Я люблю тебя, Гарри Поттер, и не устану это говорить до самой смерти». В глазах становилось все темнее… я не боюсь… мне совсем не страшно…

***

Чернила растекались по страницам, из-за капающих на них слез. А те все продолжали бежать из покрасневших зеленых глаз. Стажера Поттера вызвали на место происшествия поздно ночью, когда тот уже давно спал. Гарри подумал, что он спросонья не расслышал адрес, но все было верно — Северное море, Азкабан. Наспех натянув поверх пижамы форму, он аппарировал в приемную главного Аврора, откуда портключом их перенесли в Азкабан. Ни главный Аврор, ни Тиберий Огдан, которого с недавних пор назначили на должность Надзирателя Верхних этажей, так и не посвятили Гарри в курс дела, пока они спускались в самый низ здания. Подойдя ко входу, который вел в коридор к камерам, Гарри заметил, как у одной из них столпилось два колдомедика и… Блейз Забини? Он что-то спокойно с ними обсуждал, пока их троица спускалась вниз по узкому проходу. Гарри любопытно повернул голову налево, о чем сразу же пожалел. Сейчас была ночь, поэтому все спали, но это не мешало разглядеть те условия, в которых находились узники. Сердце как-то сбилось с ритма, а ладони вспотели, отчего Гарри поспешил спрятать их поглубже в карманы. Камера, к которой они подошли, была открыта и на первый взгляд пустая. Потом Гарри перевел взгляд на пол, где, очевидно, лежало чье-то тело, накрытое белой простыней. — Добрый вечер, господа, — поприветствовал остальных Робардс. Теперь, когда они стояли поближе, Гарри попытался повнимательнее разглядеть Блейза, которого видел буквально на днях. Вроде все такой же, ничем не изменился. Что он здесь забыл? Он не работает на Министерство, ему не хватило баллов по Трансфигурации для этого. Почему… — Ну, показывайте, — кивнул головой Робардс, который не любил терять время на пустые разговоры. Взмахнув палочкой, один из колдомедиков откинул край простыни, открывая на свет лицо лежащего под ней человека. Хорошо, что медики были уже здесь, потому что сознание Поттер потерял моментально. Очнулся он в одном из кресел атриума. Рядом с ним сидел Блейз, который внимательно изучал свои ладони. Заметив, что он очнулся, Забини встал, кинув ему на колени потертый блокнот. — Что… Что это? — переспросил Гарри, не успев отойти от предыдущего шока, как ему предоставили повод для нового. — Сам поймешь, — пожал плечами Блейз и, неловко прихлопнув Гарри по плечу, удалился вниз по лестнице. Еще до конца не понимая что происходит вокруг, Поттер открыл блокнот на первой странице, где витиеватым почерком было написано всего два слова: «Гарри Поттеру». Он знал этот почерк, не мог не знать. Он не заметил, как долго звал его Робардс, как прощались с ним колдомедики, как здоровались проходящие мимо люди. Он был весь там — в тех строчках, которые лежали перед ним. Он переживал все то, о чем было написано. Каждый из тех дней. Гарри не сразу осознал, что пролистывает пустые страницы уже по третьему кругу, в надежде найти хоть еще одно слово. Ничего. Его плечи сотрясала крупная дрожь, а лицо было покрыто красными пятнами, но ему было наплевать. Он подорвался на ноги, прижав к груди блокнот, и устремился к лестницам, которые вели в кабинет Огдана. Вышибив дверь с ноги, тем самым сорвав ту с петель, Гарри перегнулся через весь стол вплотную к лицу Надзирателя. — Как его зовут? — прошипел он, глядя в глаза ничего не понимающего Тиберия. — Кого? — Ты знаешь кого! — сорвался Гарри, хлопнув рукой по столу. — Второго! Второго Надзирателя. Тот, который на Нижних этажах. — Но… Гарри, на Нижних этажах нет Надзирателя. — Вранье! — гаркнул Поттер, сметая рукой со стола все, что на нем стояло. — Здесь написано по-другому! — ткнул он пальцем в блокнот, который бережно положил перед Тиберием. — Гарри, я не знаю о чем ты говоришь, но Надзиратель здесь только я. — Я знаю, что он с ним сделал, прекрати мне врать! — Если сейчас идет речь о Малфое, то тех охранников ждет Визенгамот. — К… каких охранников? — На Нижних этажах кроме охраны и дементоров никого нет. Я слышал рассказы, что заключенные обсуждают какого-то Надзирателя, но я думал, что это просто местные сплетни. Сметвик предположил, что это образ, который возникает у каждого в голове, когда начинаются сбои в психике. Из-за… из-за дементоров. — Но… что… кто… — Колдомедики установили, что Малфою, очевидно, стало хуже, и во время одного из эпизодов он оскорбил охранников за то, что те пытались у него отобрать какую-то вещь. В тот день они его избили… иии… да, в общем… Спустя четыре дня он покончил собой, выпив Уидосорос. Это было три… нет, уже пять часов назад. Охрану арестовали, и через три дня их ждет Визенгамот. Робардс считает, что, Гарри… Но Поттер больше его не слушал. Вылетев в коридор, он аппарировал прямо к себе в спальню. В следующие дни он не отвечал на звонки, не открывал квартиру друзьям, которые настойчиво тарабанили в двери, да и просто не выходил из своей комнаты. Он лежал сейчас в темноте, укрывшись с головой под одеялом. Сбоку валялась палочка, на конце которой горел тусклый Люмос, а перед ним был развернут дневник. Он перечитывал его уже в сотый раз. «Я люблю тебя, Гарри Поттер, и не устану это говорить до самой смерти». Он провел пальцем по аккуратным буквам, которые уже давно превратились в сплошную черную кляксу от количества слез, которое было на них пролито. Взяв в руки палочку, Гарри неуклюже ей взмахнул, схватив прилетевшее из другой комнаты перо. «Я тоже тебя любил… люблю», — трясущейся рукой коряво вывел Гарри фразу в самом конце страницы. Он аккуратно закрыл блокнот и провалился в сон, чтобы проснуться завтра с утра и снова сесть перечитывать уже заученные наизусть страницы. Чтобы в конце дописать единственную фразу, которой он расписал уже большую половину блокнота.