На моем марсианском небе

Я чувствую, как мое тело медленно разрывается, слабеет, каждый вдох дается мне все труднее, и я понимаю, что ощущение безвыходности начинает пожирать мой разум. Безвыходность и немногим ранее начала меня преследовать, но сейчас она вцепилась в меня, и душит как змея, отравляя, уничтожая последние капли надежды. Я пытаюсь смириться со своей неизбежной участью, но разум отчаянно сопротивляется. Я пытаюсь принять то, что все, что у меня сейчас есть живого — это воспоминания. Хотя, совсем скоро и их не останется. Жутко. А вдруг они уже и сейчас под силой страха начинают уходить от меня? Черт подери, еще хуже. Сейчас 2028 год. Меня зовут Сергей Кузнецов, мне двадцать восемь лет, и я второй человек, ступивший на Марс. Что же, уже неплохо. На красной планете я нахожусь около недели по Земным меркам вместе с относительно небольшим экипажем, что гордо называют первой марсианской колонией. Нас кличут первыми покорителями другой планеты, избранными, профессиональными космонавтами, которые отважились сделать не только первый шаг к колонизации других миров, но и самый большой скачок в развитии человечества. К этому я шел всю свою сознательную и бессознательную жизнь. Воспоминания почему-то начали меня успокаивать. Через силу я поворачиваю голову и смотрю в небольшое окно шаттла со своей кровати. Вечерний Марс тихий, как черный студеный колодец, хотя, впрочем-то, он всегда такой. Оглушительно тихий, холодный, пугающий своей бескрайней пустотой, неприветливый, он словно ведет войну против нас — быть может, именно поэтому Марс был богом войн и битв. Среди этой пустоты только наш корабль, несколько защитных и жилых шаттлов, а может где-то все еще лежат обломки марсохода «Opportunity», первого человеческого «глаза» на красной планете — и больше ничего, только дюны и пустота, дюны и пустота, дюны и пустота… Интересно, как долго олицетворение бога войны будет с нами бороться, как долго он будет нам неподвластен, и когда он станет вторым домом для человечества? Мои размышления прервала Шерилин, наш геолог, настолько тихо вошедшая в шаттл, как будто она спрашивала у меня разрешения. Она сняла шлем скафандра, и пригладив рукой свои черные волосы, подошла ко мне. Я повернулся, прищуриваясь от боли. — Эй, Сергей, — начала она, пытаясь говорить максимально четко и разборчиво, словно я еще не научился понимать быструю английскую речь, — ты держись, пожалуйста! Ты самый крепкий парень, которого я знаю, выкарабкаешься. Все хорошо будет, я обещаю! Я лишь кивнул ей. Шерилин прекрасно знает, что я не дурак, и она так же прекрасно знает, что меня уже не вылечить, что помощи с Земли ждать больше полугода, что я обречен; но она все еще пытается дать мне хоть каплю надежды на светлое будущее, хотя, впрочем-то, хоть на какое-то будущее. Она знает, что скоро для меня все скоро закончится, но она пытается хоть чем-то помочь. Добрая она. Шерилин мягко, печально улыбнулась мне кончиками губ, развернулась и вышла так же тихо, как и зашла. И я вновь остался наедине со своими медленно умирающими телом и разумом. Я помню, как все началось. Я был в теплице с нашим экзобиологом, немцем Грегором Юнге, с которым у нас завязалась очень тесная дружба. Мы сдружились с ним во время полета на Марс: любили поболтать на самые дурацкие темы, посмеяться над нашими яркими акцентами на английском языке. Забавно, он меня еще вторым Гагариным называл. Говорил, улыбкой мы похожи, с лицами дружелюбными, и оба маленького роста — а потом он умилительно хихикал. Вообще, Грегор у нас парень суровый на вид, высокий, широкоплечий, а все с лютиками своими бегает. Нет, вы не подумайте, я его уважаю очень. Помню я, как меня глючить начало, системы мои внутренние начали барахлить, и прям при Грегоре — а он так испугался. Вмиг пропали его сосредоточенность и суровость, забеспокоился он ужасно, был готов меня подхватить и что-то испуганно лепетал на немецком, срываясь на английские слова помощи. Комично это, наверное, смотрелось, российская малявка и немецкий великан. Рост мой немногим больше ста шестидесяти сантиметров все-таки. Грегор перетащил меня в жилой модуль, и мигом прибежал весь экипаж. Наш главный, Даниэль, который любил меня называть своим «русским младшим братом», Шерилин, наша врач Аврил, которой очень нравилось дружелюбно подшучивать: «Да мы же с тобой почти братья, Серега! Погода у нас в странах одинаковая, суровая, хоккей и там, и там! Только обложки паспортов у нас разные с тобой, российские и канадские, ха-ха!» Помню я, как она испуганно меня осматривала, а я так ужасно выглядел, что мне даже неловко было перед Аврил, что уж там, перед всем экипажем, лежать в раскоряку с больным, извините, таблом. Помню лицо своей сестры канадской, расстроенное такое, и взгляд ее полный сочувствия ко мне, безвыходности. Она только плечами пожала и грустно голову опустила. Жаль ее прям… В горле запершило, и я пытаюсь откашляться, но всякое движение дается мне с такой болью, что я прекращаю всякие попытки избавиться от неприятного чувства, стараясь перетерпеть. Когда я готовился к полету, я знал, что буквально подписываю себе смертный приговор, потому что первая проба пера на то и первая проба пера, чтобы встретиться лицом к лицу с ошибками. И когда летел, смотрел в иллюминатор, наблюдая за прекрасной неизвестностью, к которой шел всю жизнь, я тоже знал, что, возможно, мой путь на Марсе и завершится. И все же, где-то в душе была надежда на то, что жить я буду, в голове вертелись слова руководителя: «Вот он, российский космонавт — один из первых, и пусть самый молодой, но самый крепкий!», тоже как-то подбадривали. Видимо, такова уж человеческая природа — знать, что идешь почти на верную гибель, быть готовым к этому на все сто, но все равно верить в самый лучший для тебя исход; а когда сталкиваешься со смертью лицом к лицу, ты будто раньше никогда не предполагал, что все так обернется, и страшно очень становится. Не хочешь потому что. А ведь я всю жизнь шел к этому, чтобы увидеть хоть крошку марсианской земли собственными глазами. Я помню, как маленьким сидел во дворе только непременно на горке в виде ракеты, и даже когда в «войнушку» с местными ребятами играли, я всегда вставал рядом с этой ракетой, защищая ее, как свой родной дом. Потом мама пыталась загнать меня домой, но я не соглашался, а затем, когда меня уже звал мой папа, ему все-таки приходилось уступать и идти обедать, потому что с военными спорить плохо. Вечером, ближе к ночи, я снова выходил на улицу, садился на горку-ракету, смотрел на темное небо в звездную крапинку и мечтал. Мечтал, что когда-нибудь я полечу к этим крапинкам. Мечтал, что когда-нибудь я их покорю. Я даже… Разговаривал со звездами. Обещал, что прилечу к ним обязательно-обязательно, а они очень внимательно меня слушали. Это было самой большой мечтой, которая двигала мной всю жизнь. Папа приучил меня всегда выполнять свои обещания. Я сдержал свое обещание. Оборачиваясь на эти воспоминания, я даже немного… Счастлив? Быть может. Быть может и правда счастлив. Я достиг своей самой большой мечты в жизни, я космонавт и один из первых марсианских колонистов. Оставил свой след в истории. Можно сказать, что звезды меня дождались. Дождались! Я легонько улыбаюсь. Мои дни сочтены, но моя жизнь все-таки прошла не напрасно. Чувствую, что меня клонит в сон. Я не сопротивляюсь и закрываю глаза. До полета несколько дней, и это последний раз, когда я вижусь со своими родными. Я сижу на кухне, и в воздухе, как всегда, витает аромат фирменных маминых пирожков. Сама мама положила свою голову мне на плечо и громко-громко плачет, а я и не знаю, как успокоить ее, потому что правильных слов не подберешь. — Господи Боже, Сереженька! — хрипло скулит мама и вытирает слезы, — Ну зачем, сынулечка, Господи, зачем? — она снова прерывается на всхлипывания, — Остался бы лучше дома, Сереженька! Ну зачем оно тебе, родненьки-ий? Отец сидит с обеспокоенным видом, смотря на мать. Потом он поднимает свой взгляд на меня и тихо, одобрительно мне кивает. Я знаю, что он гордится мной, но еще я знаю, что в глубине души он тоже за меня переживает, только не показывает. Папа у меня военный все-таки, а военные всегда аж до скрипа дисциплинированные, эмоции скрывать привыкли. — Ты бы лучше, Сереженька, — мама гладит меня по плечу, — Не шел вообще на космонавта, не летел никуда-никуда, дома бы был, ну что же тебе неймется, ну что же ты такого нашел в своем Марсе-то, а, сынок? Остался бы дома, здесь, нашел бы жену себе, детишек завели, двадцать восемь годочков-то все-таки, Сереженька… Тут отец не выдерживает, ударяет кулаком по столу, отчего маменька непроизвольно вздрагивает и вопросительно смотрит на отца, вытирая слезы с опухшего лица. — Ну все, мать, хватит, — поразительно тихо произносит папа, — Сын, вон, тоже поди переживает, а ты тут еще со своими рыданиями. Ну, не дело это, мать, не дело. Маменька всхлипывает и затихает, пытаясь послушать отца, но слезы все равно бегут ручьем.  — Я вот, знаешь, горд своим Серегой. Мужик он, настоящий мужик, сказал — сделал! Добился своего! Поди, весь в меня пошел, настоящий военный, — папа переводит свой взгляд снова на меня. — Ты не бойся, сын. Ты герой. Я в тебя верю! Никогда не видел своего папу столь поддерживающим. Видимо, эмоции все равно берут свое, не спрячешься от них даже за суровой маской офицера. — Иди смело, сын. Ты справишься… Ну, удачи тебе. Пора. Я смотрю на свой чемодан, который стоит рядом с дверью. Я справлюсь. Я всю жизнь к этому шел. Я справлюсь. Я спра… Я просыпаюсь от страшного желания откашляться, и мое тело непроизвольно сокращает мышцы дыхательных путей. Меня сковывает боль, но я все равно кашляю, и чувствую вкус крови во рту. Господи, только не это. Слишком стремительно… Воздух резко потяжелел. Я чувствую, что совсем скоро настанет мой конец. Неужели, я уйду именно так, совсем глупо, не по-геройски, по совсем неизвестной причине? Вот так, чтобы российского космонавта, самого крепкого, первым скосило, и он умер вот так?.. Интерьер моего жилого шаттла резко стал казаться слишком странным. Стены — серые, постельное белье будто застиранное, тоже серое, и запертая дверь — серая. У еще живого меня отняли цвет. Отняли цвет. А что дальше? Смерть уже за той серой дверью. Я чувствую, как меня накрывает животный страх. Я перестаю так остро реагировать на боль, которая растет с каждой секундой, меня переполняет истерия, но сил крикнуть у меня уже нет. Страшно. Безвыходность. Я замечаю на тумбе рядом с кроватью видеокамеру, которую положили каждому космонавту, зачем, не знаю, но вот сейчас… Предсмертная агония завладевает мной, и я хочу оставить после себя хоть что-нибудь, а не умирать бесследно и оглушающе тихо. Я дрожащей рукой дотягиваюсь до камеры, истерично ищу кнопку включения, глупо нажимая все возможные. Когда мне попадается нужная, когда я вижу включение записи, я сглатываю, видимо, свою собственную кровь, и начинаю говорить: «Прием, земляне… Каждое слово дается мне с трудом, но я отчаянно борюсь со слабостью своего умирающего тела. К вам обращается Сергей Кузнецов, российский член первой марсианской колонии. Сейчас, я… Язык не поворачивается так позориться, но правда… Правда должна быть. Сейчас я умираю, и я хочу сказать вам напоследок кое-что важное. С Марса наша голубая планета кажется лишь точкой, маленькой-маленькой точкой. Никогда бы не подумал, но сейчас мной овладело чувство непреодолимой тоски по дому, по Земле. Маменьку жалко. Это все вы. Маленькая точка на моем марсианском небе. Каждый из вас здесь, на этой точке. Подумайте… Подумайте о том, что все вы всего лишь точка. Такая прекрасная точка. В моей голове всплывают образы родной Москвы, бескрайних лесов и рек, мегаполисов со страниц книжек. Образы своего двора, своей первой ракеты, образы всей необъятной маленькой планеты, колыбели человечества. Подумайте о позерстве, о нашей с вами воображаемой значимости во Вселенной, когда все вы — всего лишь маленькая точка на моем небе. Вам, земляне, меняться нужно… В этом пустом небе нет ни намека на то, что кто-то придет нам на помощь, кроме нас самих. Каждое слово забирает у меня последние силы. Марс… Марс, земляне, еще долго не будет нам подвластен, совсем не скоро мы его колонизируем, и моя плохая участь, видимо, одна из ошибок, которую в будущем будут исправлять. Марс… Он пока чужой, родным он будет совсем не скоро, будет, но не скоро. А Землю мы скоро сгубить можем, если не сплотимся и не станем ее защищать. На ближайшее столетие она будет нашим единственным домом, а кто хочет разрушить собственный дом? Земле… Земле сейчас плохо, быть может, как и мне, что уж там. Скорее. Земляне всех стран и народов, сплотитесь, как это сделал наш экипаж, и берегите нашу голубую планету, эту прекрасную… Эту прекрасную точку на моем небе. Скорее, спасайте ее, берегите ее. Прислушайтесь к ученым, хоть в кои-то веки. Спасайте наш дом, пожалуйста… Марс еще совсем дикий, мы не успеем. Мне становится совсем-совсем тяжело. Спасайте. Потом может быть поздно. Скорее, друзья, скорее! Конец связи… Я отключаю кнопку записи, и камера выпадает у меня из руки, почему-то мягко приземлившись на пол. Я начинаю задыхаться, хватаю воздух распухшими от нарывов губами. Но протолкнуть его в легкие у моего ослабшего тела, скованного предстоящей смертью, уже нет сил. Оказывается, умирать может не так и страшно. Я осуществил свою мечту. Я выполнил свой долг, оставил след. На душе становится странно спокойно… Тело все еще борется. Я инстинктивно пытаюсь захватить губами как можно больше воздуха, но он просто не поступает в мои легкие. Я дергаюсь, громко хриплю, и мои глаза постепенно закрываются. Мой, видимо, последний взгляд падает на вид из окна. Марс… Такой неподвластный, суровый, но такой манящий. Быть может, он станет домом для внуков или правнуков следующего после нас поколения. Марс. Я даже успел его полюбить. Мои глаза полностью закрываются. Мне спокойно. Я больше ничего не вижу. … В тот же день: Даниэль и Грегор стоят рядом с шаттлом, вглядываясь в марсианские дюны. — Аврил плачет там, где-то в жилом, Шер пытается ее успокоить. Эх! — грустно начинает Даниэль, — Да, Серега… Хороший ты был парень, наш. Как же так вышло, ну? Всегда будем помнить тебя, Серега, всегда! Грегор ничего не отвечает, пусть и мысленно подписывается под каждым словом Даниэля Скотта. Грегор лишь печально смотрит в никуда. — Надо позаботиться о записи, которую оставил Сергей. Обязательно надо. Я сделаю это, сделаю… — говорит Даниэль, будто сам с собой, — Обязательно сделаю! Немногим позже: Земля, Москва, срочный выпуск новостей по телевидению.  — Стало известно, что сегодня, двадцать второго апреля 2028 года, Кузнецов Сергей Александрович, представитель нашей страны в первой марсианской колонии, скончался по неизвестной причине. Вероятнее всего, в скафандре космонавта произошла скрытая поломка. Будет произведено расследование, — телеведущая дергает плечом и пытается сохранять спокойный вид, — В добавление, Сергей Александрович оставил видеозапись своего обращения к нам, землянам, которое сейчас будет выведено на экран…

Конец.