2.0.1.8., Покровка, начало апреля

       Слава пьяно рассматривает накрапывающий за окном дождик. Они в Питере, он здесь — явление обычное, ничего из себя не представляющее. Капает и капает. Торопливые пешеходы лишь бегут, раскрыв свои почти игрушечные зонтики. Машины сигналят где-то на автостраде. Телефон тоже сигналит, раздаваясь слабой вибрацией в кармане потертых джинсов. Оповещение из твиттера — ничего более.        Карелин хочет зло и театрально мобильник кинуть куда-нибудь в стену, но останавливается: жалко вещицу. Интересно, а Фёдорову было его хотя бы немного жалко? Он ведь его все-таки кинул. Без объяснения причин, просто послал куда подальше, оставив наедине с дешевой водкой из пятерочки.        Сырки из дикси, водка из пятерочки, душа из комиссионки и сердце из секонд-хэнда. Идеальное и нелепое сочетание, словно его образный портрет. У Славы не осталось причин и средств к существованию, у Карелина была пустота.        Самая обычная пустота, наверное, ебаная апатия, которая лечится классной жопой девчонки на вписке или отсосом в кабинке туалета. Только он так не может. Почему-то совершенно нихуя не хочется, разве что об стену уебаться и громко, блять, очень громко заорать.        Но голос точно пропал, пока нет команды его подать. Нет скинутых денег на карте, чтобы гавкать на известные фигуры. У него сейчас прайс был до того мелким, что можно обозвать лилипутским или карликовым. Да, прайс сейчас за всего Славу — ебучая лысая карлица, на том можно заканчивать.        На мироновском уходе жизнь Карелина тоже можно заканчивать. Смысл резко куда-то пропал, хотелось лишь изредка выть. Только выть бессмысленно: тебя все будут слушать, но никто, никто, сука, не услышит.        Карелин кладёт голову на оконное стекло, наблюдая, как микроавтобус спешит в микрорайон — бог играет в модельки. Становится до того плохо, что противно и смешно, парень громко смеётся, закидывая голову и оголяя шею.        Не исчезнувшие засосы — уродливые следы — противно вылезают из красного свитшота с лого антихайпа. Но ему плевать, господи, как же ему на все плевать. Хочется биться головой о стену и бормотать, что тебе бесконечно {не} похуй. Но Карелин сейчас не может приложиться к бутылке, не то, чтобы к стенке.        Он проклял все стадии принятия, напоминавшие лишь красивую замену кругам ада, которые приходится пройти босиком и в одиночку.        Круг первый — отрицание. Слава правда бормочет, что этого быть не может, перечитывая короткие строки, что они расстаются. Аккаунт взломали, Фёдоров обдолбался, да всё, что угодно, но это неправда. Он придёт в норму, и всё у них снова будет хорошо. Или хотя бы иллюзия хорошего, да, так было бы лучше.        Дальше, вниз по спирали, наступает гнев. Ненависть ко всему, что движется и не движется. Ненависть к себе особенно. Ты же не смог удержать или блять просто к себе привязать то, что считал исключительно своим. Ты же не думал, что он от тебя уйдёт. Ты видел свою картинку, ты был ей доволен, ты был, сука, счастьем своим ослеплён.        Ты ненавидишь теперь всё, что с ним связано. И совершенно точно не прощаешь его за это, за то, куда он тебя привёл парой сообщений, но любить продолжаешь, так сильно, что зубы скрипят. Гнев заставляет тебя молотить руками об стену, пока не замечаешь кровавых пятен на обоях. Не кисти — кровавое месиво, такое же, как внутри.        Никаких признаний в любви. Вам двоим это нахуй не нужно, зачем опошлять всё дешевыми признаниями в вечном? Они же ровным счётом нихуя не стоят. Вы видитесь каждый ебучий день, ржете над дебильными сериалами, иногда пьёте и не закусываете. Фёдоров всегда готовил завтрак, от которого Славу просто тошнило, но он ел послушно, потому что этот повар недоделанный старался. А кофе тот охуенный делал. Карелин даже с удовольствием хлебал его вместо чая, сидя с довольным ебалом, что вчера вечером король русского баттл рэпа ему отсасывал, сегодня с утра приготовил тоже, блять, ему кофе.        У Мирона губы, кстати, самые вкусные. Карелин понял это на стадии торга. Как же хочется снова в них вцепиться и никогда, ебаный в рот, никогда не отпускать. Снова сука почувствовать, как от них тупо срывает крышу. Искра, буря, безумие и ничего больше. На всю жизнь бы в это безумие.        Поцеловать бы в последний раз, зная, что это последний. Один сука разочек и все, сразу можно забывать. После этого точно забудет. И можно зайти в семнашку, хули, общественное же место. Вовсе не значит, что они там могут случайно столкнуться.        В такие моменты ты ничего на деле-то не делаешь. Ты просто рассуждаешь, что иначе бы все забыл. И ищешь причины или способы увидеться, написать, позвонить, разговорить, коснуться. Когда причин не находится, ты падаешь ниже.        Депрессия. Последний этап до желанного принятия, который просто нереально выдержать. У тебя сносит твою тупую башку, и ты похож на что-то несуразное.        Ухудшить все может лишь новый факт — не привязанность, что-то сильнее. То самое, что реально тебя определяет, как пидора. А не уже много раз, но не пидорас. Ты это слово из себя даже выплюнуть не можешь, ибо не привык, но на деле только оно и подходит.        Пытаешься вырвать с корнем, получается лишь вырвать на пол. Потом убирать, пытаясь понять, почему чувства не вылетели следом. Тебе плохо, ты надеешься, что ему тоже без тебя плохо, но понимаешь, что это лишь твоё ебучее воображение.        Светло назначает встречу в каком-то полупустом неизвестном баре на окраине. Приезжаешь раньше, потому что Фёдоров всегда приезжал немного заранее. Создаёшь иллюзию чужого присутствия в своей жизни, заимствуя ебучие привычки. Славе от себя смешно до коликов, смешно видеть знакомую фигуру за стойкой: Мирон пьёт свой любимый кофе, но рядом бокал с чем-то покрепче. Карелину ещё смешнее, но он молчит, чтобы не показаться чокнутым.        Садится за стойку рядом, так, чтобы куртка коснулась чужой толстовки. Ебучий апрель: Мирон уже ходит без верхней одежды, лишь чёрная толстовка, без надписей, лишь капюшон. Слава одевается специально теплее, чтоб не замёрзнуть. Просто некому уже греть.        Хочется на него наорать. Себя не жалеет, а иммунитет не бесконечный. Хули без верхней одежды? Какого хуя без ебучей куртки? Какого хуя он сейчас без него?        Слава заказывает водку, чтобы согреть внутренности, а Мирон от звука этого голоса вздрагивает. Видно, так сильно задумался, что не заметил: высокомерное мудло. Хороших слов для него не находится, зато сам Карелин находится в этом мире только ради него. — Карелин, — Мирон то ли зовёт, то ли вслух говорит, кто перед ним. Но Слава, точно послушная собачонка поворачивается. Был бы в другом городе, пешком бы на это «Карелин» пришёл. — И тебе привет, — говорит в ответ, тут же опустошая рюмку и прося повторить. Без этого он говорить не сможет, к приходу Фаллена будет уже в дерьмо. — Ты как? — волнительно продолжает, замечая, что Фёдоров вроде как больше говорить не собирается, лишь глотает свой кофе. — Мне ништяк, — пожимает плечами, — хотел попросить тебя больше мне не писать, бессмысленные сообщения же. — Пиздеж, — заключает Карелин, опрокидывая новую стопку. — Да нет же, бессмыслица. — Твоё «ништяк» — пиздеж, — объясняет парень, — мои сообщения — пост{м}ирония.        Мирон смотрит внимательно: с чего взял, что пиздеж? То, что не отрицает, лишь доказывает карелинскую правоту. Фёдоров сейчас ж в своей голове вычисляет, небось, где прокололся. Что сделал не так? — Тебе тоже без меня хуево, — подводит итоги Карелин. — Просто скажи почему. — Мне не хуево, что объяснять тогда? — Я не про то, — отмахивается парень. — Почему «нам» конец?        Фёдоров задумывается, глядя на юношу. Апрель оставил на нем пару капель дождя, искрящиеся вместе с прядками русых волос. — Нам это двоим не надо, — вырывается у Мирона. — Ты мне не нужен, как и я тебе. Не выдумывай. — Ты ебнулся, дядь. Я... — Не говори, а. Я пойду, Ваньке наберу.        И мужчина поднимается из-за стойки, правда идёт не в сторону выхода, а к уборной. Слава вроде бы злится, но как же хорошо, что Фёдоров сбежать не пытается.        Карелин тоже поднимается и идёт следом, прикрывая за собой дверь. Мирон успел умыться, из крана лилась вода, а сам мужчина судорожно что-то печатал в телефоне. — Ты заебал от меня бегать, — вздохнул Слава, заставляя Мирона отвлечься от мобильника. — Я вернуть тебя хочу, пидорас.        Гнойный на собеседника внимательно смотрит: как он давно не видел эту блядскую идеальную шею с выведенными цифрами. Карелин понимает, что либо сейчас, либо никогда.        Уверенно прижимая Фёдорова к двери кабинки, Слава его целует. Самозабвенно, со всей отдачей, так, что Мирон себя девчонкой маленькой чувствует. Карелин так целует, что коленки трясутся.        Гнойный так скучал по этой шее, по небольшой податливости, прячущейся под сопротивлением. Он соскальзывает с губ к шее, заставляя Фёдорова голову запрокинуть. Прикасается, под толстовку лезет, целует и метит. Мирону нравится, он хватается за чужие плечи, притягивая к себе ещё ближе. — Я пиздецки по тебе скучаю, — говорит Карелин, разглядывая затуманенные глаза Окси.        Мирон затаскивает Славу в кабинку, утягивая в поцелуй, не желая от мужчины отрываться. Дверца негромко хлопает. Карелин Фёдорова придавливает к холодной гладкой поверхности, наощупь спускаясь с губ куда-то ниже, на шею, осторожно целуя кожу. Пальцы вскоре нащупывают край толстовки, оттягивают вниз, открывая Славе обзор на острые ключицы и «1703» на шее справа. Губы парня накрывают татуировку, а слух ловит приглушённый хриплый вздох. — Карелин, прекращай...        Слава слышит его словно сквозь толщу воды. Кровь пульсирует в висках, сознание покрывается пеленой, и слова Мирона отходят на второй план. Карелин отрывается от шеи и, установив зрительный контакт с Фёдоровым, медленно опускается коленями на холодную плитку.        Ладони проникают под чёрную толстовку, пальцы медленно оглаживают впалый живот, очень осторожно, словно он касается фарфоровой статуи. Слава дрожащими пальцами расстёгивает пряжку чужого ремня, металл звенит противно, ударяясь о дверцу кабинки, кажется, вышло громче, чем хотелось. Пуговица на джинсах не поддаётся дольше всего, и Карелин нетерпеливо прикусывает губу, мыча себе что-то под нос. Но глаз от Мирона не отрывает, словно в душу заглядывает и требует подтверждения своих слов. Фёдоров же любит его. Фёдоров же хочет его. Точно так же, как и он сам.        Карелин до трясучки хочет всего Мирона целиком. Прямо тут и сейчас. Но медлит почему-то, растягивая каждое движение до предела, мучая то ли Фёдорова, то ли самого себя.        Пальцы тянут бегунок молнии вниз, и Слава ухмыляется довольно. Слова Мирона никак не соответствуют реакции его тела на действия парня. — Ты ахуенно смотришься на коленях, — роняет мужчина, пряча пальцы в чужих непослушных прядках.        Шероховатые подушечки пальцев скользят вниз, по щеке, надавливают на скулу, заставляя Славу приоткрыть рот, и неаккуратно проводят по губам. Карелин вздыхает шумно, легко обхватывая губами большой палец мужчины, проводя по подушечке языком. Фёдоров надавливает на нижнюю губу, оттягивая её немного вниз. Слава приглушённо стонет: это он должен был играть с Мироном. Когда они успели поменяться ролями?        Карелин послушно облизывает его пальцы, мужчине это доставляет нереальное эстетическое удовольствие. Своенравный и бойкий Слава покорно сидящий у его ног — лучшая картина из всех, что Фёдоров видел в своей жизни.        Парень отстраняется только после короткого хриплого «Хватит», но тут же переводит своё внимание на внушительных размеров бугор на ширинке. Пальцы сдергивают с узких бёдер джинсы до самых колен под громкий «звяк» пряжки ремня. Мужчина напротив кажется слишком уязвимым и расслабленным, несмотря на до предела серьёзный взгляд.        Осторожно обхватив бугорок ладонью, Карелин поглаживает пальцами сквозь ткань боксеров, вот-вот собираясь сорвать их вниз, но резко останавливается. — Всё ещё «хватит»? — Слава смотрит пытливо, по-наглому снизу вверх. А затем нарочито медленно проводит кончиком языка сначала по верхней губе, потом по нижней. И ухмыляется. — Карелин, иди ты нахуй.        Слава в ухмылочке расплывается довольно и молниеносным движением стягивает ненужное белье вниз. Смыкает пальцы кольцом и проводит вверх-вниз мучительно медленно, растягивая каждое движение и вырывая у Мирона из лёгких хриплый то ли вздох, то ли рык. Фёдоров открывает рот, чтобы сказать что-то, но не успевает и словно в замедленной съёмке видит, как влажные славины губы накрывают головку. Очень мягко и нежно скользят чуть ниже и останавливаются примерно на середине. Карелин смотрит на мужчину словно сквозь туманную дымку, и инстинкты окончательно оттесняют сознание на второй план. Славе хорошо от одного присутствия Мирона в такой невероятной близости. Хорошо от осознания того, что ему хорошо не меньше.        На затылок опускается большая ладонь и крепко стискивает жидкие прядки коротких темных волос, резким движением оттягивая их назад, а затем резко прижимая к себе. Слава мычит поначалу что-то невнятное, но все же расслабляется и позволяет мужчине управлять его движениями. Губы сжимаются у самого основания. Карелин обхватывает руками Мирона за бёдра и притягивает к себе, пальцами проводит по холодной коже на ногах.        Фёдоров слегка дрожит от прикосновений, когда слышит приглушённые незнакомые голоса за спиной. Слава дёргается и поднимает обеспокоенный и слегка разочарованный взгляд. Парень уже готов отстраниться, прижаться к стенке и слиться с местностью, но безжалостное подчинение сменяется на ласковые поглаживания и тихий шёпот. — Тссс, никто ничего не заметит, но придётся проглотить, Слав, — улыбается Мирон, мягко проводя по чужой голове. — Мой бойкий и ласковый.        Карелин сейчас за это ласковое «Слава» готов на всё, а уловив «мой», почти голову теряет. Хотя голову он от Мирона давно потерял, когда ему ещё впервые в туалете отсасывал, правда, тогда это была семнашка и все были слишком ужратые, чтобы заметить их исчезновение.        Голоса за дверью становятся громче, Слава осторожно двигает головой, максимально медленно, стараясь не издавать ни звука. К счастью, в туалет никто не заходит, шаги и голоса утихают. Карелин берет глубже, почти давясь, но послушно продолжая делать то, чего так хочет Мирон. Горячая жидкость ударяется о глотку, Гнойный все также послушно глотает, смотря на Фёдорова почти жалостливым щенячьим взглядом. Он отрывается, помогая мужчине одеться, с долей томного удовольствия застегивая чужие джинсы. Окси присаживается на корточки, целуя знакомые губы, мягко поглаживая их языком. — Я скучал, — произносит он, отрываясь, так и не дав Карелину ответить на поцелуй, но не отрывая взгляда от голубых глаз. — Я без тебя не смогу, — отзывается Слава, почти скуля. — Давай всё вернём, пожалуйста, прошу.        Мирон лишь молча целует ещё раз, и Слава прекрасно знает, что это: «да».