thenoiseinsdemyhead

Сам себе герой; Сам себе чужой; Вечно сам не свой; Кто же я такой? Веду я с тенью бой, Иду я на убой, Какой-то никакой Мой мир для всех пустой…

***

      Маленькая кофейня была заполнена людьми. Они улыбались, их глаза сверкали от навесных ламп, а я сидел один. У меня не было нужды утолять голод или жажду, у меня не было нужды кого-то ждать, у меня не было ничего, кроме пустующих стульев вокруг миниатюрного журнального столика. Керамический чайник опустел еще час назад, и официанты уже начали гневно смотреть в мою сторону: я был лишним, ведь мне ничего не нужно. Логично было бы закончить пятничный вечер за бокалом игристого, сухого вина; слегка расслабиться, но опять же мне это совершенно не нужно. Вроде не старик, а уже разочаровался в жизни, вопрос лишь в чьей? Своей? Или вон тех студентов, которые горячо обсуждают прошедший экзамен? С грустью посмотрев на парня в дорогом костюме, напротив которого сидела пара влюбленных глаз, я понял, что мне давно не больно. Не больно думать, что я нищий без дамы сердца и заветной мечты. Может смирился, а может устал бежать и познавать людей, разбивать сердца и плеваться грубыми словами в сторону тех, кто не мил. За мой столик подсел миниатюрный парень с немного вьющейся шевелюрой. Незнакомец подозвал официанта и заказал кофе со сливками. Я не был удивлен, скорее апатичен к любому присутствию вокруг меня. Парень посмотрел на часы и задумчиво спросил: — Ну, что изменилось за год? Почему ты снова один? — Разве мы знакомы? — в моем голосе звучало сомнение, — Впрочем, я слишком устал, чтобы отвечать на Ваши вопросы. Я был все так же апатичен и не заинтересован в диалоге с незнакомцем, который совершенно спокойно поправил ворот рубашки и торопливо глянул на часы. — Так что изменилось, Пак Чанёль? — Разве мы знакомы для таких бесед? — Ох, более чем, смею тебя в этом уверить, — собеседник оживился и ввел меня в непонятное смятение. Я подумал, что он мой старый школьный приятель, которого память успешно затеряла в своих извилистых лабиринтах. — Кстати, приятно видеть тебя трезвым– редкое явление, — заявил незнакомец, когда милая официантка принесла ему кофе. — Может, хочешь чего-нибудь выпить? — Пожалуйста, оставьте меня одного. Я не готов сейчас вести с Вами беседу, даже из вежливости. Слишком много лицемерия потратил за неделю, слишком много… Собственные слова погрузили меня в раздумья о том, как я льстиво улыбался противным женщинам и интересовался состоянием дел у не менее противных мужчин. — Чего ты хочешь прямо сейчас? — На это, пожалуй, ответить не смогу. Но поделюсь с вами: хочу увлечённо читать новую книгу и покуривать новые папиросы. — Слышал, что ты социализировался вроде, и не страдаешь больше приступами одиночества. — У меня есть очевидное оправдание на ваше «предположение»: я напивался до потери памяти, не только для того, чтобы не видеть происходящее, а еще для того, чтобы не ощущать мою прозрачную душу. Самое забавное, что наутро я ненавидел себя еще более прежнего. — И зачем, ведь только он тебя бросил, пропадаешь ведь…— собеседник притянул к себе чашку с кофе и невозмутимо сдувал молочную пенку с краёв белого стакана. — А какой смысл и его за собой тянуть? Чтобы он тоже тонул в этой бездне неполноценных людей… — последние слова заставили очнуться от некого «анабиоза», и выкинуть на стол не докурившую сигарету. —Кто тут неполноценный; Вы, что ли? — Не допив свой кофе, парень снова взглянул на время, поправил воротник рубашки и вопросительно уставился на меня. После десяти минут пристального взгляда я спросил: — Ну что Вам от меня нужно? — Твоя рефлексия за год. — И Вы сразу уйдёте? — я чуть наклонился к парню, почуяв легкий аромат одеколона. — Посмотрим, но ты попробуй. Я судорожно стал вспоминать, что было за год: с кем разговаривал под вином на кухне, сколько заработал, чем стал лучше. Пелена кутежей бережно накрывала меня пледом, и я был спокоен за свое моральное разложение, точнее о нем я почти не вспоминал. — Знаете, а я совершенно не рефлектировал. Мне это ни к чему. Я похоронил самоанализ где-то между пабом и квартирой, где всегда есть то, под чем можно потерять себя, хотя бы на пару часов. — Ты считаешь, что это нормально? — незнакомец сурово на меня посмотрел, как «заботливый» друг, который не дает и метра свободы своему знакомому. — Чего ты этим хочешь добиться? Спиться? — Какое вам дело? — я пытался сделать вид, что мне нет дела до его осуждения, но бегающие от стыда глаза явно меня выдавали. — Кто ты такой, чтобы меня осуждать? После пяти секундой паузы «старый школьный приятель» высокомерно глянул на меня, хитро ухмыляясь. —Я тебя осуждаю? — его правду, он тщательно его скрывал под сарказмом.— Провалюсь я на месте, если хоть раз тебя осудил. Понимаешь, тебя не могут осудить другие люди. Единственный осуждающий твои действия человек — это ты. Наверно, нелегко сначала годами пытаться построить свой Внутренний Мир, а потом за несколько недель все разрушить. Я даже не могу представить, каково это быть тобой. Насколько нужно быть жалким, чтобы, изо дня в день, повторять обряд саморазрушения и не пытаться что-то изменить. На твоем месте я бы прострелил себе в голову, потому что есть только два пути в твоем случае: суицид либо жизнь с нуля. Будь его слова неправдой, я бы оставил деньги и покинул кафетерий, но он метко бил по тому, что еще не успело онеметь во мне. — Что, нечего сказать? Так что, я услышу анализ? — Зачем? Вы все сами знаете, хотя я до конца не понимаю, кто вы, собственно, такой. Во время нашей беседы столики меняли своих посетителей, и теперь был лишним не я, а  они. За окном почернели близлежащие строения, лишь силуэты прохожих были освещены фонарями и фарами проезжающих машин. Молчание длилось достаточно долго, чтобы понять: ответу со стороны незнакомца не бывать. Я набрал воздуха в легкие и начал: — Мне осточертело строить себя, когда вокруг одно саморазрушение. Я хотел быть душой компании, хотел, чтобы меня любили, не хотел быть одиноким. Вполне естественные желания для социального существа, как мне кажется. Правда, я заплатил слишком дорого за осуществление своих «хотений». Обменял духовность и целостность на пустоту. Я не искал больше собеседников, я был, как факт, в компании людей, но никогда не мог быть с ними рядом. Напивался — становилось легче. Сам не знаю, зачем мне это было нужно. В состоянии дурмана и веселой компании я провел почти весь год, а теперь один сижу в кафе. Именно здесь и сейчас я ощущаю себя на своем месте, где мне комфортно и где ничего не приводит мое нервную систему в беспокойство. Год пролетел быстрее, чем я смог протрезветь. Но когда утро все-таки в моей жизни наступило, я был нагим животным с ожогами и синяками. Зачем я выпил все эти литры? Зачем я скурил все эти сигареты? Зачем я целовал этих некрасивых женщин или же мужчин? Зачем я кого-то обнимал и с кем-то спал? Я даже не помню, интересовался ли кто-нибудь моими делами. Потому что видели, если пьяный, то значит все хорошо, зачем спрашивать? А я в последнее время пил скорее по привычке, чем по нужде, да и виделся с людьми лишь по привычке. Разве такой жизни я хотел? Разве таким меня хотела видеть мама? Вон у друга дочь родилась, он уже успел построить образцовую ячейку общества; взял ипотеку, кредит на машину, расписался с девушкой, слегка облысел. Не знаю, в чем причина моего разложения. Конечно, виноват во всем я, но не будь такого давления со стороны общества, я не стал бы маргиналом. Ну что это такое? Умри от злости к себе. Ну уж нет, я лучше буду вечно пьяным, чем не собой. — Ты жалкий, — с грустью произнес навязчивый собеседник. — Ты можешь повторить это еще миллион раз, мне легче не станет. Я осознано теперь выбираю путь саморазрушения, потому что только так можно воспринимать действительность. — Что же, дело твое. Незнакомец взглянул на часы, надел свое пальто и вышел, а я так и не понял, что разговаривал с собой.