Русалки

Лето тысяча восемьсот семьдесят первого года выдалось на редкость сухим и знойным. Раскалённый воздух, казалось, взял себе за цель доконать побольше путников, замучив их в дороге. Иван Николаевич Крамской тоже не стал исключением из компании этих несчастных. Да и сглупил он, право слово, основательно. Пока дожидался лошадей на станции, выпил стопочку на почтовом дворе. Думал расслабиться, а вышло, что устроил себе ад кромешный: спёкся, как картофель, осталось только маслом намазать. Путь до Хотени, что в Харьковской губернии, где находилось загородное имение хорошего знакомого Ивана Николаевича, любителя искусств и знаменитого мецената Павла Строганова, был неблизкий. В дороге Крамской, было, попытался читать книгу. «Майскую ночь» Гоголя. Очень его увлекала эта история, будоражила до мурашек, навевала разные мысли и образы. Но коляску телепало и чтение пришлось бросить. От выпитых ста граммов поначалу было жарко, потом тошно. А потом и вообще сморил сон. И снились Ивану Николаевичу прекрасные девы. Бледные, ясноглазые, пухлогубые, в расхристанных рубахах да с расплетёнными косами. К себе манили. Проснулся Иван Николаевич неожиданно. А всё потому, что его дёрнуло и сильно приложило боком о стенку коляски. Ямщик, мать-перемать, орал на лошадей, пытаясь вывернуть на дорогу, но, похоже, это удавалось ему не очень. Крамской огляделся. Они застряли у неширокой и весьма зелёной речки-вонючки, по берегу которой проходил их путь, а этот берег-то и обрушился. Вот колесо вниз и поползло. — Погодь, я выберусь, пока не перевернулись, — окликнул Иван Николаевич возницу, — Очень уж неохота в этом болоте купаться. Поскорее покинув бричку и отойдя на десяток шагов, Крамской понаблюдал, как резкий мужик, до этого слегка сдерживающий лошадок, подстегнул их и, рванувшись, коляска выскочила с обочины, оставив там колесо, и накренившись застыла на оставшихся трёх, как несчастная калека, грустно и безнадёжно. — Что ж делать-то теперь? — Крамскому стало совсем невесело. — Ночь на носу, а тут такое! Ты что, не видал, куда прёшь, дурень?! — Чёрт попутал, барин, не серчайте. Не заметил я этой оказии. Придётся теперь за помощью топать. Но вам ждать-то не надо, тут уже рядом совсем, с полчасика ходу — а там и Хотень. Вот как раз вдоль речки. — А вещи мои мы на кого бросим? Там одних кистей — тебе вовек не расплатиться! Возница почесал репу в задумчивости. Работа его мысли явно шла со скрипом. — Эх! — махнул рукой в сердцах Иван Николаевич. — Сиди, жди. За вещи головой отвечаешь. Я сам до усадьбы доберусь и помощь пришлю. Вещи к Строгановым привезёшь. Запомнил? Добирался до места Иван Николаевич дольше, чем намечалось. И не потому, что мужик-возничий его надурил, вовсе нет. А потому, что места оказались уж больно чудны́е… Когда стемнелось, дорогу осветила яркая, полная луна. Крамского давно привлекал лунный свет и пугал немного. А уж как начитался намедни Гоголевской «Утопленницы», так теперь и вовсе кузюкало и шурудИлось всё внутри, и при любом шорохе с реки делалось волнительно и неспокойно. Уже приближаясь к окраине, завидев ближайшие крыши невдалеке, Крамской вдруг услышал плеск у воды и девичий шёпот. — Да сними ты рубаху, намокнет ведь. Кто тебя увидит тут окромя нас да лягушек? В ответ раздалось хихиканье и снова всплеск. Любопытство оказалось сильнее страха и Иван Николаевич, приблизившись тихонько, заглянул за кусты. Две девушки с длинными тёмными волосами плескались в водах речушки, видимо, остывая от дневного марева, а третья мялась на берегу в белом исподнем, стесняясь раздеться. Ивану Николаевичу стало неловко от подглядываний, но и уйти мочи не было. «Ах, ты ж, развратная твоя душонка, Ванятка!» — подумалось ему, но очень уж захотелось, чтобы девка стянула всё ж свою рубаху. Дождавшись этого и вдоволь налюбовавшись на молодое женское тело, освещённое ночным светилом, выбеливающим и без того молочного цвета кожу, поулыбавшись на девушек, плескавшихся прямо в лунной дорожке, Крамской взял себя в руки и отправился восвояси, мысленно извиняясь перед супружницей своей за слабоволие, но всё ж пытаясь запечатлеть в мозгу увиденную им картину. Когда Крамской добрался, наконец, до дома приятеля, сообщил о своих злоключениях и отправил хозяйского человека коляску чинить, он сам был усажен за стол, несмотря на то, что поздняя ночь. Друг Павел долго расспрашивал его обо всём, подливая в рюмку, а жена Павла суетилась, подкладывая в тарелку всякие разносолы. Наевшись до икоты и, признаться, набравшись ещё больше, Крамской, наконец, оставил гостеприимных хозяев и отправился в гостевую спальню. Вещи к тому времени уже доставили, и вынув из сумки книгу, Крамской на сон грядущий прочёл ещё несколько страниц Гоголя, но в глазах плыло, мелькали образы переворачивающихся с опасного обрыва бричек, голых красавиц, лунных дорожек и, почему-то, всякой нечисти. Поздний плотный ужин давал таки о себе знать. И ещё куда-то очень сильно тянуло пойти… В непонятном томлении Крамской задул свечи и провалился в тяжёлый, глубокий сон. Пробудился Иван Николаевич от голосов и стуканья дверей. — Да что же это, Ванечка! — охала жена Павла, похлопывая его по щекам. — Да где ж это видано — так спать, что и не вставать до вечера? Павлуша сказал, сейчас за доктором пошлёт, а я думаю, дай ещё побужу, авось проснёшься, голубчик. Али с дороги так устал? Да не надо было Павлуше так тебя поить, а ты ещё и рисовать ночью взялся. При свечах-то! Смутно припоминая, что ночью он действительно что-то писал, Крамской сел в постели и глянул на стоящую у стены на мольберте неоконченную работу. Тут его и накрыли воспоминания. Как ходил он ночью на реку. Как сидел долго в кустах, откуда звали его к себе прекрасные, но грустные девичьи голоса. Как манило его магнитом пойти к ним, да совесть удержала, напомнив ему о любимой супруге. Но смотреть всё ж смотрел. Долго и жадно. Каждую складочку на одеждах запоминал, каждый блик на коже, каждую грустинку в неземных глазах, каждый стон в голосах нереальных... В коридоре раздался бас Строганова, и тот вошёл, растрёпанный и озабоченный. — Ну, знаешь, Ваня, я с тобой до твоего отъезда пить больше не буду. От греха подальше. Ты всю ночь так стонал и метался, что всех перебудил. Ишь удумал — так пугать! И вон ещё, — Павел указал пальцем на начатое полотно с наброском картины. — Твоей пьяной художественной душонке кошмары мерещились, русалки всякие, утопленницы. Ну тебя к лешему, Ваня. — Прав ты, Павел, прав. Только почему ж ты думаешь, что русалки это? Они ж с ногами, не с хвостом, смотри, сидят вон, на воду глядят. Строганов обернулся на поправляющую гардины супругу — не слышит ли, и прошептал тихонько: — А знаешь, пошто русалкам ноги? — Ну? — с любопытством тоже зашептал Крамской. — Уж больно они до мужского пола охочи! Так вот, ноги — чтобы сподручней было, — ухмыльнулся в усы Строганов и, подмигнув, направился к выходу. Крамской захохотал и вновь откинулся на подушки. — Вставай, Ванечка, да приходи хоть, перекуси, — произнесла супружница Строганова и тоже ушла, прикрыв за собой дверь. В задумчивости Крамской поднялся, умылся, оделся в свежее и, решив, что и правда, не стоит ему больше так надираться, вышел из спальни. А меж тем под стулом у двери остались стоять его дорожные ботинки. Сильно мокрые, судя по луже рядом с ними, перепачканные речным песком и с налипшей на них тёмно-зелёной тиной и ряской. *** Еще не раз, пока гостил, ходил Иван Николаевич ночью на реку, объясняя хозяевам, что, мол, «в настоящее время стараюсь поймать луну… трудная штука — луна…» Но так и не смог понять, привиделось ли ему тогда, приснилось ли, или всё ж таки… Строгановы крутили у виска, но не препятствовали. Хотя спиртное больше старались не предлагать. Картину Крамской дописал. И ещё долгое время правил её, пытаясь придать всё больше и больше реалистичности, оживить видимый им в те летние ночи волшебный, лунный свет, вплоть до того, что добавлял штрихи даже тогда, когда «Русалки» уже висели на выставке у купившего их Третьякова. Ведь на то они и русалки: с большой неохотой отпускают они свою добычу…