Fundamentally different

      О, кто-то должен был понять её, непременно должен был. Она сделала столько шагов навстречу этим несносным созданиям с изумительно ничтожными поводами для вселенской ненависти. Она топилась, травилась, униженно ползала у их ног, снизу вверх жадно заглядывая им в лица: ну, каково это? Ведь именно это вы чувствовали, когда корчились в последних судорогах? Да-а, пожалуй, это и впрямь очень неприятно! Ха-ха-ха, хи-хи-хи-хи-хи…       Она добровольно прошла через тысячи пыток разного рода, истерически ища взаимопонимания. Всё равно кто — безобразный или прекрасный, древний или юный, как мотылёк. Ей подошёл бы любой, кто сумел бы разделить с ней боль, кто в ответ на её отчаянные эксперименты спросил бы: а что чувствовала ты?..       Но она так никого и не нашла. Постепенно всё это превратилось в фарс, который она разыгрывала по инерции. Никто из них не имел с ней ничего общего. Никто не мог — нет, даже не попытался понять её.       А потом она встретила Ноэля, и чувство превосходства разбилось вдребезги.       О, эти синие глаза были полны обречённости. И ещё чего-то, недоступного её пониманию.       — Если он погрузится в отчаяние по самую макушку, если безысходность накроет его с головой, он увидит...       — Что именно он должен увидеть? Что он такой же, как ты?       Никогда ей так не хотелось стереть милую улыбку с детского личика Шарлотты.       — Но он не такой. И это ты должна осознать это — раз и навсегда.       Несмотря ни на что, она ничего не могла поделать с миром за этими синими глазами. Он был фундаментально другим.       Он ничего не хотел для себя.       — Вообще-то это и есть любовь, Лайм. Если ты не знала.       Неужели Шарлотта решила поиздеваться над ней? Разумеется, она не знала. Откуда ей было знать? Но она так отчаянно стремилась избавиться от ущербности. Она впервые почувствовала себя настолько ущербной именно рядом с Ноэлем.       Он не нуждался в том, чего жаждала она.       Потому что сам являлся источником.       «Впусти меня, утоли мою жажду, разведи костёр, у которого я смогу согреться, на котором меня не сожгут».       Но она улыбнулась и сказала лишь: «Ты будешь страдать столько, сколько понадобится…»       И не договорила: «…пока не останется никого, кто понимал бы тебя лучше, чем я».       Разве не взаимопонимание было основой? А она лишь пыталась достичь его, как умела. Она всё делала правильно, так?       Она хотела сказать: «Ты живёшь тем, чего у меня никогда не было. Ты умеешь то, что мне неподвластно. Научи меня».       А сказала: «Ты так жалок».       Синие глаза смотрели на неё сверху вниз. Он был выше ростом, он был выше её сил, он просто был выше.       Она с удовольствием поставила бы его на колени, даже не господства ради — просто чтобы дотянуться до лица. Одно имя в контексте правильно сформулированной угрозы — и он дал бы ей бережно отвести в сторону густые светлые пряди, чтобы рассказать ему на ухо вкрадчивым шёпотом, как он бессилен и жалок, как раздавлен и обездолен, как славно подошли бы они с ней друг другу.       Одно имя…       Однажды она гильотинировала у него на глазах куклу. Как забавно вёл он себя тогда! Ничтожный Ноэль кричал, что она не посмеет. Неуклюжий Ноэль в спешке преодолевал препятствия, переживая падения и удары, — только чтобы узнать, что его обвели вокруг пальца.       Незадачливый Ноэль… Но при всём желании она не могла как следует посмеяться над ним.       Приговорённый к повешению с уже накинутой на шею верёвкой, уходящей далеко ввысь и теряющейся в неизвестности… Петля не нуждалась в материальном воплощении, чтобы определять его участь. Если выбить почву из-под ног… он должен был потерять голову. Он непременно должен был.       Порой он оступался, и удавка почти зримо проступала на горле, готовая затянуться. Лайм прошла через столько чужих петель со всеми их мучительными нюансами. Лайм знала: любая потеря равновесия фатальна. Но — немыслимо! — раз за разом это не срабатывало с ним. Он восстанавливал опору вопреки всему. И продолжал выпрямляться снова и снова.       Что помогало ему? Разве могла у него оставаться хоть какая-то надежда?       О, эти синие глаза были полны обречённости.       Несмотря ни на что, она ничего не могла поделать с миром за ними.       Где-то глубоко внутри Лайм догадывалась, что ей никогда его не понять.