Слезы

Цзян Чэна нельзя было назвать отзывчивым человеком. Все, что он делал или только собирался сделать, он подразделял на нужное, полезное и бесполезное. Последнее отбрасывалось за ненадобностью. В эту категорию наряду с Советом глав орденов, на которую у него была стойкая аллергия, входили отдых и упражнения по каллиграфии. И не то чтобы он не любил отдыхать или не делал этого вовсе, просто отдыхом считал не праздное времяпрепровождение вроде любования лотосами на закате, а просто смену деятельности. Но даже у него были исключения. Этим исключением был капризный, смешливый и невероятно милый малыш, ножки которого не успевали за его желаниями и часто подводили тем, что путались, запинались друг о друга или торчащий сучок, из-за чего их обладатель регулярно падал. Но не плакал, а снова и снова поднимался, торопясь донести до любимого дяди полученную от няни локву или найденную букашку. И дядя, как бы занят ни был, отрывался от своих дел, чтобы подхватить малыша на руки, выслушать его лепет, послушно попробовать предложенный фрукт или вместе с ним посмотреть на несчастную божью коровку на крохотной ладошке. Он редко улыбался, почти никогда не смеялся, но мир вокруг него словно переставал существовать, когда Цзинь Лин, чей смех напоминал колокольчик, оказывался на его руках. В такие минуты тоскливо вздыхали даже строгие няньки, не говоря уж о молоденьких девушках, но и те, и другие знали, что это тепло в глазах предназначено только одному человеку на свете. К тому же, стоило только смеху смениться плачем, как сам воздух словно наполнялся предчувствием грозы. …Цзян Чэн был равнодушен к чужим слезам. Женские слезы не вызывали в нем ни сочувствия, ни жалости. Но стоило только расплакаться Цзинь Лину… Наверное, Цзян Чэн был единственным человеком на свете, который понимал не только лепет своего маленького племянника, но и что скрывается за его плачем. Он различал капризные слезы, слезы боли, слезы от нехватки внимания. Но были еще одни слезы, от которого сжималось даже его сердце. Цзинь Лин редко плакал от тоски. От взрослой тоски, такой горькой, болезненной, которую не мог испытывать такой малыш. Так он плакал только по ночам. Просыпался ото сна, зарывался в подушку и тихо хныкал, не зная, как еще избавиться от тех чувств, которые были в сердце. В такие ночи Цзян Чэн, который нередко задерживался с работой, забирал его из кровати и долго баюкал в своих руках, поглаживая по голове и смотря пустым взглядом за окно на колышущееся покрывало из лотосов. Цзинь Лин обнимал его крепко, почти отчаянно, всхлипывал, прижимался, словно ища в его объятиях спасение, и, в конце концов, засыпал. Цзян Чэн укладывал его на свою кровать и ложился рядом, осторожно держа маленькую ручку и не в состоянии сомкнуть глаз до самого утра. На следующий день он выглядел измотанным и почти больным и обычно уже вечером засыпал прямо за столом. И тогда уже Цзинь Лин, пыхтя от важности и тяжести, стаскивал с кровати покрывало и укрывал спящего, даже если его силенок хватало только для того, чтобы укрыть колени дяди. Убедившись, что тот не замерзнет, он забирался на стол, отодвигал чернильницу и бумаги и сворачивался рядом, устраивая голову на сгибе его руки. Долго ерзал и наконец затихал, принимаясь гладить маленькой ручкой Цзян Чэна по волосам. И тогда сны Цзян Чэна менялись. Тьма и огонь выцветали, и он видел… Видел смеющегося юношу с пионом на груди и красной точкой на лбу. Капризно дующего губы, задорно смеющегося, самого родного. Цзян Чэн видел его друзей в белых одеждах с облаками, ненавистную красную ленту, которую во сне почему-то был рад видеть. Он видел другой мир, который ему нравился. И в таком мире он был согласен жить.