Еще один шанс

— Сделай это! Я знаю, ты можешь, так чего ты стоишь?! Он не может умереть! Не может уйти так рано! Вэй Ин, проклятое ты отродье, сделай это! Она трясла его, словно грушу. Обезумевшая, простоволосая, почерневшая от горя, растерявшая всю свою стать. Не Глава Ордена, не жена, не женщина — сошедшая с ума мать, потерявшая своего сына. — Ты… ублюдок. Он защищал тебя, любил, заботился о тебе… А ты… какой же ты брат, если не можешь сделать для него такую малость?! — горячо, с откровенной ненавистью кричала она шепотом прямо в его лицо, стискивая ворот. — Это ты должен был умереть. Ты! Ты все это начал, это из-за тебя погиб мой муж, а теперь и мой сын! — Госпожа Юй, — Вэй Ин, с почерневшим лицом и такими же пустыми глазами, как у нее, выглядел так же страшно. Нелепая, нелогичная, неожиданная смерть Цзян Чэна была ударом, он сам держался только чудом, на последних крохах самоконтроля. — Это невозможно. Обряд очищения… — Не лги мне! — ее голос сорвался на визг, но Вэй Ин даже не поморщился. Видят небеса, эта женщина имела на это право. Как бы она ни относилась к нему самому, она перенесла слишком много горя. Дважды уничтоженный орден, муж, погибший страшной смертью, потом дочь с нерожденным внуком, умершая во время родов. И вот теперь — единственный сын. У нее больше никого не осталось. Ничего, ради чего она была согласна жить. — Моя госпожа… — Не лги мне… Ты — Старейшина Илина, ты повелитель мертвых. Ты почти всю жизнь провел в нашей семье. И ты знаешь, что обряд можно обойти. Но ты не хочешь, правда? Ты просто не хочешь, чтобы он снова был жив. — Он не будет жить! — вскинулся Вэй Ин, отбрасывая ее руки. — Это не жизнь! Она застыла. Отступила, глядя на него со смертельной тоской и отчаянием. Ее трясло, от некогда роскошного платья осталось только воспоминание. Сейчас никто не узнал бы в этой женщине Пурпурную паучиху. А потом… Она снова шагнула к нему. Покачнулась и вдруг рухнула на колени, обняла колени, уткнулась лбом, зашептала, кажется, даже не замечая текущих слез: — Пожалуйста. Вэй Ин, я молю тебя. Пожалуйста. Он должен жить. — Это будет уже не ваш сын, моя госпожа, — также тихо ответил Вэй Ин, глядя куда-то вдаль. Его самого трясло, разрывало на части. От горя, от отчаяния. Он не мог, не хотел терять брата, но и той жизни, что мог ему дать — не желал для него тоже. — Вэй Ин… Я знаю, ты любил его. И сделаешь так, как нужно, чтобы он не страдал. Вэй Ин обреченно закрыл глаза.

***

Он никогда не думал, что выражение «сердце остановилось» по отношению к живому человеку — не просто красивая метафора. Вот только его собственное сердце больше не билось. Он не слышал ни его стука, ни шума крови в ушах. Он не чувствовал, как оно болит. Только невыносимую, разрывающую тоску, горе и огромную, как небо, вину. Улыбка словно приклеилась к губам, но глаза были пусты и холодны. Идеальное, мертвое совершенство. Только ночь знала, кем он на самом деле был. Только ночью он отпускал себя. Выл, скулил, раздирал грудь в глупой попытке избавиться от сводящего с ума горя. Он не мечтал избавиться от вины, считая ее своим наказанием, но тоска убивала его быстрее, чем он того заслуживал. Что стоило ответить сразу? Не думать, что всегда успеет, а сейчас важнее… Всегда были дела важнее. Война, восстановление резиденции, юные адепты, нечисть. Война закончилась, резиденция восстановлена, только он сам — умер. И можно стискивать фиолетовую ленту в пальцах, пока их не сведет, можно даже повеситься на ней — это ничего не изменит. Ему даже особо нечего вспоминать. Между ними год обучения в Гусу Лань, короткие встречи после, несколько сражений бок о бок, разговоры ни о чем и один колокольчик. И пусть он уже считал Цзян Чэна своим — ему самому он сказать об этом не успел. Лань Сичэнь зажмурился, когда память, его палач, снова швырнула в него воспоминанием. Таким четким, таким ярким, что он застонал, кусая губы. …Их отношения были странными, неторопливыми. Первая искра появилась в тот год обучения Цзян Чэна в Гусу Лань, но только после начала войны полыхнуло пламя. Они разговаривали, пили чай, составляли планы битв. Ничего лишнего, никаких намеков или касаний. Только взгляды, улыбки и язык тела. И волнующее ощущение близости, от которого кружилась голова. Достаточно было просто оказаться рядом, чтобы пересыхали губы и чуть сбивалось дыхание. Не было порхающих бабочек в животе, но сердце сжималось так сладко, и томление, чуть робкое, еле заметное, разливалось по телу. Это росло. Заполоняло. Требовало своего. Дальше. Больше. Всего того, что нужно влюбленным от возлюбленных. Лань Сичэнь не сомневался в своем выборе. Просто Цзян Чэн оказался первым. В тот вечер он был смущенным, сердитым и таким милым, что Лань Сичэнь почувствовал прилив невольной нежности. А когда вместо ожидаемого обычного разговора о делах тот сунул ему в руку серебряный колокольчик на фиолетовой ленте — растерялся. На удивление и осознание ушло слишком много секунд, которых хватило, чтобы Цзян Чэн сбежал. Лань Сичэнь напрасно искал его и увидел уже только утром следующего дня, окруженного людьми своего ордена. Подойти не было никакой возможности, Цзян Чэн даже не заметил его, но Лань Сичэнь был уверен, что тот все равно почувствовал его присутствие. Если бы он знал… Если бы только знал, что будет дальше. Что его «потом», «позже» и «есть дела поважнее» приведут к тому, что он потеряет то, что даже не успел сделать своим. Что будет скулить, подобно побитому псу, что будет страстно, дико завидовать собственному брату, чья пусть и безответная любовь была жива, а, значит, все равно был шанс. Лань Сичэнь отдал бы все ради такого шанса. Вот только… только… — Цзэу-цзюнь. Лань Сичэнь опустил взгляд на склоненную макушку адепта, появление которого даже не заметил. Он теряет контроль и концентрацию. Плохо. Может, действительно стоит внять просьбам Лань Чжаня и передать дела дяде? — Что-то случилось? — Цзэу-цзюнь… — голос адепта срывался от волнения, и Лань Сичэнь недоуменно сдвинул брови. Но торопить юношу не стал. — Цзэу-цзюнь, здесь Старейшина Илина. Он стоит у ворот. Лань Сичэнь улыбнулся. Может, Лань Чжань наконец-то дождался? — Ханьгуан-цзюнь здесь? — Он еще не вернулся с Ночной охоты. Лань Сичэнь покачал головой. Брат будет сожалеть о том, что задержался. — Хорошо, я сам его встречу. — Цзэу-цзюнь… — Что-то еще? — Он… он пришел не один. С ним лютый мертвец. — Вэнь Нин? — удивление было слабым, но даже этой эмоции Лань Сичэнь был рад. — Нет, — голова адепта склонилась еще ниже, а голос окончательно перешел на шепот. — Бывший глава ордена Юньмэн Цзян, Цзян Чэн. Лань Сичэнь покачнулся. — Цзян Чэн? — одними губами произнес он. — Лютый мертвец? — Вне всякого сомнения. — Хорошо… — Нет. Нет! Нет-нет-нет!!! — Ты… иди. Я сейчас подойду. — Как прикажет Глава Ордена, — адепт, который за все время так и не поднял головы, стремительно исчез, оставив Лань Сичэня одного. А тот отступил назад и, упершись спиной в ствол дерева, сполз по нему, закрывая руками лицо, борясь за каждый вдох. Его трясло от ужаса, ярости, какого-то совершенно больного счастья. Цзян Чэн… Цзян Чэн. Здесь! Он обхватил себя за плечи, низко опустив голову. Нужно взять себя в руки. Как тяжело, как больно, небеса… Он мотнул головой, и от этого движения звякнул тонко колокольчик, спрятанный в складках одежд. Лань Сичэнь вздрогнул и вдруг обмяк. Его еще трясло, но шок отпускал. И в голове начали появляться совсем другие мысли. Цзян Чэн. Здесь. Не жив. Но с ним можно поговорить. Сказать «прости» и «люблю». Все то, что не успел. Даже если Цзян Чэну это больше не нужно. Но если его душа жива, может, у него есть шанс хотя бы на прощение? Поднимался Лань Сичэнь с трудом. Ноги все еще отказывались повиноваться, но он был упрямее. Запоздало промелькнула мысль о собственном недостойном заклинателя и Главы Ордена Гусу Лань поведении и растворилась без следа. Он не идеален, как бы ни хотелось думать остальным. Он слаб, глуп и влюблен. Оправив смявшиеся одежды, убедившись, что повязанная на руку фиолетовая лента на месте, он сделал глубокий вдох и неторопливо направился к вратам, хотя больше всего хотелось сорваться на бег. Он шел по резиденции, здоровался, улыбался, ловил обеспокоенные взгляды. Известие о визите Старейшины Илина уже успело облететь Облачные глубины. Но вряд ли именно оно так взбудоражило людей. В конце концов, даже к нему этот мир привык. Но Цзян Чэн… Где-то в глубине жил страх, что новость о нем окажется правдой и одновременно — что будет шуткой. Но это не было шуткой. Сердце рванулось из груди сразу же, стоило только увидеть фиолетовый всполох за спиной Старейшины Илина, Вэй Усяня. Удержать себя получилось с огромным трудом. — Что привело сюда Старейшину Илина? — он улыбнулся Вэй Ину, хотя внутри желание уничтожить этого человека за то, что посмел сотворить подобное с Цзян Чэном, боролось с почти потребностью обнять его же за предоставленный шанс. Вэй Ин медленно выдохнул, кинул задумчивый взгляд за плечо Лань Сичэня на виднеющиеся крыши строений Ордена. И усмехнулся. — Ты не поверишь…

***

Туман плыл над резиденцией, заполняя каждый уголок. Он заползал в окна, просачивался в щели, стелился под двери. Липкий, холодный, нагоняющий тоску. Или туман был не при чем?.. — …поэтому я сделал это, — Вэй Ин закончил свой короткий рассказ, повернулся к окну, у которого стоял Цзян Чэн, и улыбнулся. Нежно, тоскливо, с болью. — Забавно. Сейчас он спокоен. — Ты ведь управляешь им, — Лань Сичэнь упорно не смотрел в сторону окна, зная, что стоит только повернуться, как весь мир исчезнет для него. Этот был тот же Цзян Чэн, которого он помнил и знал. Разве что аристократичная бледность стала другой, более глубокой. — Я не управляю им. Первое, что он сделал, когда… когда проснулся — это обругал меня за то, что не дал умереть ему спокойно, — Вэй Ин вернулся к оставленному чаю. — Он остался собой даже после смерти. А он и в жизни послушным не был. И все же… Вэй Ин вскинул на Лань Сичэня внезапный пронзительный взгляд. — Он метался по дому загнанным зверем, но я никак не мог понять почему, а он сам своими секретами делиться не захотел. Он — не Вэнь Нин. Он — Глава Ордена. И лютый мертвец из него получился соответствующий. Он дает советы, ругает меня за выпивку и гоняет от меня особо расшалившихся покойников. Он стал другим, он больше ничего не боится, ведь он уже умер. Я не знаю, чувствует ли он боль или радость, но одно я знаю точно. Я здесь потому, что здесь хотел быть он. — Тогда почему он молчит? Прости, но я с трудом верю тебе. Вэй Ин коротко и невесело рассмеялся. — Ему не о чем со мной разговаривать. Ты ведь знаешь, что все члены семьи Главы Ордена проходят обряд очищения, который не позволяет поднять их после смерти? Лань Сичэнь зачарованно кивнул. Он сам не раз проводил подобный обряд. И до Цзян Чэна считалось, что обойти его невозможно. — Его можно обмануть. Воззвать к душе, напомнить о незаконченных делах, решить которые может только ее обладатель. Только Цзян Чэна даже звать не пришлось. Он откликнулся на призыв сразу, словно только его и ждал. Я думал, что мне придется хорошенько выложиться, чтобы поднять его, но это он использовал меня как проводника. Это он обошел обряд очищения. И все это — только ради того, чтобы попасть сюда. — Это странная шутка. — Это не шутка, — Вэй Ин поднялся на ноги, сверху вниз глядя в потемневшие глаза Лань Сичэня. — Он пришел к тебе. И, судя по твоему виду, вам очень нужно поговорить. С этими словами, не дожидаясь ни ответа, ни возражений, вернул пиалу на стол, коротко поклонился и бесшумно вышел. Лань Сичэнь очень осторожно поставил свою пиалу рядом. Сложил руки на коленях, прикрыл глаза, вслушиваясь в окружающий мир. Вот капает вода. А это шумит ветер в листве. Смех Вэй Ина. В Облачных Глубинах только он может позволить себе смеяться. Вот это стучит его собственное сердце. Что он хотел услышать? Может, чужое дыхание? Может, что-то еще, что скажет ему, что Цзян Чэн на самом деле все еще жив. Но… ничего. Ему не может повезти настолько. Лань Сичэнь медленно выдохнул, открыл глаза и поднялся на ноги. Сделал два шага и замер за спиной Цзян Чэна, который с первой минуты появления в комнате даже не пошевелился. Что видел он там, за окном? Куда смотрел? И он… действительно не изменился. В своих обычных фиолетовых одеждах, все такой же прямой и строгий. Лента… Лента. Лань Сичэнь подошел еще ближе и, сам удивляясь себе, поймал кончик ленты и потянул на себя. Ловко извлек заколку, и волосы волной накрыли плечи Цзян Чэна. Чуть выше пояса, волнистые, блестящие… Лань Сичэнь взял в ладонь прядь, погладил, пропустил между пальцев. — Знаешь, я мечтал сделать это с первой встречи. Терялся в догадках, какой же они у тебя длины. Почему ты скрывал такую красоту? — Есть разница? Теперь. — А вот голос Цзян Чэна изменился. Стал более глубоким, с каким-то странным потусторонним эхом. Или это просто так казалось? — Не хочешь говорить? — Лань Сичэнь грустно улыбнулся. Это пытка, небеса, какая же это пытка. Стоять рядом с любимым, касаться его и все время напоминать себе, что тот на самом деле мертв. Что если развернуть его к себе лицом… Цзян Чэн повернулся. Лань Сичэнь поднял на него взгляд и с силой прикусил губу. Глаза Цзян Чэна были такими же, какими он их помнил и любил. Затягивающие, похожие на водоворот. Живые и неживые. И его лицо… Кожа стала чуть более тонкой, почти белой, но только на шее виднелись черные венки. А еще от него пахло лотосами. — Ты хотел меня видеть, — Лань Сичэнь держал себя в руках с трудом. Не качнуться вперед, не коснуться, не накрыть поцелуем эти губы. — Ты не ответил. Я ждал. Лань Сичэнь резко выдохнул, а потом, наплевав на доводы рассудка, подался навстречу, сокращая расстояние между ними до вздоха. — Ты слишком быстро сбежал. А если бы остался… — Он поднял руку и решительно сдернул с головы собственную ленту. — Она твоя, Цзян Чэн. Я должен был отдать ее тебе тогда сразу. Прости, что… прости, что опоздал. Цзян Чэн опустил взгляд на ленту в его руке, погладил изображение облака. И вдруг его лицо расслабилось. Посветлело. И только сейчас Лань Сичэнь понял, что именно в Цзян Чэне было не так. Его обычно такая живая мимика сейчас почти отсутствовала. Лань Сичэнь осторожно взял в ладони его лицо, вынуждая поднять на него глаза. Поймал взгляд и, не отпуская его, чуть хрипло спросил: — Я хочу поцеловать тебя. Ты позволишь? И пусть это странно и дико. Пусть рассудок напрасно пытается достучаться до сердца. Это противно природе, это страшно на самом деле, но это его, Лань Сичэня, грех, за который он готов заплатить любую цену. А Цзян Чэн вздрогнул, попытался отстраниться, но Лань Сичэнь мягко удержал его. — Нет. Не убегай от меня. — Я мертв, — лицо Цзян Чэна потемнело, черты лица стали острее. — Тебе нельзя… — Мне все равно. Я так много не успел. Я везде опоздал. Позволь мне побыть рядом с тобой хоть так, — Лань Сичэнь погладил пальцами его скулы, запустил руки в распущенные волосы, откровенно млея от ощущения текущего шелка. — Цзян Чэн… Я люблю тебя. Не знаю, есть ли любовь за гранью, и ничего не требую от тебя, лишь смиренно прошу. Цзян Чэн… …Он снова не слышал своего сердца. Не чувствовал его биения. Словно оно исчезло вместе со всем остальным миром, когда губы коснулись губ. Неторопливо, почти испуганно, но с каждой секундой все смелее, жарче. Лань Сичэнь был готов ко всему, он не поморщился бы, даже если бы почувствовал вкус смерти на языке. Но от Цзян Чэна пахло лотосами, а его губы имели привкус холодной колодезной воды. Но Лань Сичэню было все равно. Он обмирал от того, какими покорными эти губы были, как отвечали и как расходился жар по телу. Он чувствовал, как обнимает его Цзян Чэн, как гладит спину и плечи и прижимает к себе. Они целовались и целовались, упоенно, сильно, до стонов и сорванного дыхания. И когда Лань Сичэнь отпустил наконец его губы, все, на что его хватило — это прислониться лбом к его плечу. — Прости. Прости меня… — он немного задыхался, говорил заполошно, стискивал пальцы на его плечах. — Прости меня! — Тебе не за что просить прощения, — Цзян Чэн немного отстранил его от себя, глядя в глаза, и Лань Сичэнь заметил еще одну деталь, от которой всего два дня назад его бы бросило в дрожь. Цзян Чэн не моргал. Он просто смотрел. Но сейчас Лань Сичэнь только улыбнулся. — Останься со мной. Прошу тебя. — Как ты себе это представляешь? — на секунду в глазах Цзян Чэна промелькнула его привычная насмешка, и Лань Сичэнь застонал про себя. На миг снова прижался к его губам. — Я что-нибудь придумаю, обещаю. Ты не сможешь находиться здесь, но я могу быть в другом месте. — Ты не должен оставлять Орден. А я слишком беспокойный сосед, — Цзян Чэн покачал головой. — Я вернусь с Вэй Ином. Лань Сичэнь до боли прикусил губу. Отпускать не хотелось до крика. Но Цзян Чэн прав. Ему не место в Облачных Глубинах. — Но твой собственный Орден… — Пристани Лотоса больше нет. Я мертв, а матушка не хочет ничего возвращать. — Пожалуйста, не говори так. Пусть твое сердце и не бьется, ты… — Мертв, — неожиданно жестко оборвал его Цзян Чэн. — Меня убили. И во мне достаточно ярости, чтобы стать вторым Призрачным генералом. Не стоит дразнить ни судьбу, ни меня. Только рядом с Вэй Ином я безопасен. — Это нечестно. — Так нужно, — Цзян Чэн провел ладонями по его рукам от запястий вверх и поднес к лицу ленту, которой переплел пальцы. — Ты отдал ее мне. И я заберу ее с собой. — Ты же не уходишь прямо сейчас? — Лань Сичэнь не выдержал, подался вперед, обнимая за плечи. — Еще слишком рано. Я не успел даже понять, что снова вижу тебя. Цзян Чэн, побудь со мной еще хоть немного. — Я здесь, — тот еле заметно улыбнулся. — Я здесь…

***

…Ночь выдалась прохладной. Взошедшая над Облачными Глубинами полная луна заливала своим светом долину, серебрила крыши и листья. Лань Сичэнь не собирался спать. Свернувшись на груди Цзян Чэна, успокоив руку на его животе, он лежал и отчаянно боролся с желанием закрыть глаза даже на секунду. Цзян Чэн не дышал, его сердце не билось, но ощущение присутствия, его присутствия было таким сильным, что горе, вина и все то, что мучило Лань Сичэня все это время, исчезло. Растворилось в кольце сильных объятий. И усталое тело больше не могло сопротивляться. Время для разговоров прошло, под этой луной хотелось только молчать, напитываясь впрок этим ощущением близости, и теперь ничего не могло отвлечь его, взбодрить. Сердце пело, было довольно: любимый рядом. А значит, ему можно и немного отдохнуть… …Утро ворвалось с пением птиц, шорохом листьев и «музыкой ветра». Лань Сичэнь вскинулся, сел в постели, заполошно оглядываясь. — Цзян Чэн! — позвал он, не особо надеясь на ответ, уже чувствуя. Цзян Чэна нет. Нет! Лань Сичэнь обернулся, посмотрел на вторую половинку кровати. Не смята. И сердце ухнуло куда-то вниз, а по спине прошел озноб. Ему все приснилось? Все это — просто приснилось? Живой мертвец Цзян Чэн, Вэй Ин, их слова и объяснения? Рука сама собой взметнулась ко лбу, нащупала ленту, готовую вот-вот съехать, и Лань Сичэнь со стоном рухнул лицом в подушку. Сжался, задышал часто, давя рвущиеся наружу рыдания, и вдруг замер. Лотосы. Подушка пахла лотосами. Лань Сичэнь вжался в нее носом сильнее, втянул тонкий, почти выветрившийся аромат и медленно сел в постели. Боковым зрением заметил фиолетовый всполох, обернулся и… Лента. Это была фиолетовая лента. То, что лежало на его плече. Фиолетовый кончик, чуть смятый, такой яркий. Как во сне, Лань Сичэнь поднял руку и стянул ленту с головы. Несколько секунд смотрел, не дыша, на полоску ткани в своей ладони и счастливо, чуть безумно рассмеялся.