бесконечность

Клинта уже ничего не трогает. Сидя в баре, который был, видимо, единственный открытый во всём городе, и выхлёбывая очередную кружку пива, он совсем перестал думать о том, что произошло с миром и с ним самим в том числе. Перестал пытаться выбраться из того болота, в котором увяз отнюдь не по щиколотку. Ведь чем меньше двигаешься — тем медленнее тебя засасывает вниз. Хотя, куда уж ниже? Состояние полного отчаяния — это отвратительно. Последние деньги прожигаются в баре, алкоголь заглушает ненависть к себе, а стрелы, все переломанные, валяются где-то на веранде с перестеленным полом. Сколько Бартон уже не был дома? Месяц? Дольше? Один черт — ему больше нет смысла находиться там. Ведь, кажется, еще чуть-чуть — и в дом с визгом ворвется Купер, а вслед за ним и Лайла, которой он только-только подарил свой самый лучший лук. — Я, конечно, рада, что ты проводишь с нами столько времени, последние…года два, — девочка усмехнулась. — Не верится, что раньше ты постоянно пропадал на работе. Так вот! Я рада, но хотела погулять с сам-знаешь-кем, а не следить за Натом на семейном пикнике. Даже звучит скучно. — Тяжело не согласиться, — Клинт сделал долгую паузу, кажется, засмотревшись на бегающих за желтым воздушным змеем детей, среди которых был четырехлетний Нат. Детский смех.. пожалуй, его любимый звук. Порой он слышит его по ночам, когда пытается уснуть в очередной заброшенной квартире. — Я хочу сделать тебе подарок. Пойдем. — Клинт улыбнулся. Лайла улыбнулась в ответ, видимо, сразу поняв, о чем речь. Бартон сидит, уставившись в одну точку. Воспоминания, которые не посещали его уже около недели, нахлынули с новой силой и явно не хотели отпускать. Семья. Семья. Семья. Он готов был пожертвовать чем угодно: авторитетом, работой, даже жизнью. Но не семьей. Своей семьей. Тогда, в идеальный день для семейного пикника, Клинт в последний раз потрепал по голове Купера, в последний раз кружил Натаниэля, в последний раз учил Лайлу стрелять из лука, и в самый последний, из сотен тысяч раз, поцеловал Лору в макушку. А самое печальное и страшное заключается в том, что он даже не мог подумать, что этот "последний раз" будет именно в тот день. Наверное, ни разу за полгода Клинт не подумал ни о ком другом. Не пытался связаться ни с Мстителями, ни с Фьюри, хоть по началу и стремился понять, что за чертовщина произошла в мире. Не выходил на контакт с Наташей, которая всё пыталась достучаться до него. И каждый раз, возвращаясь домой, Бартона преследовало лишь одно видение, одна реальность: та, где его крепко-крепко обнимает жена, а дети пускают мыльные пузыри. И каждый раз он ломал стрелы, пытаясь справиться со своими демонами, которых, как назло, олицетворяла его семья. Но он не справился. Ушел. Запои. Потасовки. Полная неразбериха. Депрессия. Тревога. Снова запои. Вытащив откуда-то стрелу, которую тот зачем-то носил с собой, Клинт повертел её в руках, перед этим отставив давно пустую кружку подальше. И только теперь, в сотый раз, казалось, слыша по телевизору одно и то же, он понял: выхода не осталось. Ни главного, ни запасного. Прошло полгода, а в этом мире поменялось ровным счетом ничего. Надежда пропала окончательно.

***

Пять лет. Практически пустая улица: лишь Бартон да гора трупов. Время бы никогда не смогло вылечить его от таких больших потерь, зато свою собственную реальность он изменить мог. Только, разве, надо было? Клинт до сих пор носит с собой стрелу, напоминающую ему о той боли, которая всегда будет жить внутри, независимо от того, скольких людей он убьет, сколько "правосудия" совершит. И кроме стрелы больше в нём, казалось, не осталось ничего от прошлого. Он ведь и сам не хотел ничего оставлять. Изменил прическу, даже набил татуировку. А лук и стрелы променял на две катаны. Пустая улица. Вечер. Дождь. Взгляд, полный боли и слёзы. Она нашла его. -- Ты не должна быть здесь.