Третий дядя

Им показалось это забавным. Кучка глупых адептов из небольшого ордена решила, что будет весело, если спустить собак на какого-то бродячего заклинателя в не самых дорогих одеждах. Обычно они так не поступали, но, заметив его неприкрытый страх перед собаками, решили развлечься. Если бы они хоть на минуту могли представить, что этот человек — супруг всем известного Ханьгуан-цзюня, учитель прославленных адептов ордена Гусу Лань — Лань Сычжуя и Цзинъи, а также молодого главы ордена Цзинь Лина, то они бы никогда этого не сделали. Они бы обошли его десятой дорогой и постарались никогда не попадаться ему на глаза. Но они понятия не имели. А потому, увидев Вэй Усяня, отдали собакам команду преследовать. Вэй Усянь пробежал немало, пытаясь скрыться от собак. Он несколько раз проклял свое желание разделиться с Лань Ванцзи, чтобы быстрее собрать нужную информацию. Как итог — он ничего не узнал, потому что пытался убежать. Но это тело было не способно двигаться с той же скоростью, что и прежнее, да и выносливости ему не хватало. Это был закономерный итог — его загнали в глухой переулок. Возможно, отнесись он к псам спокойнее, то ничего бы и не случилось. Но панический страх Вэй Усяня только подстегнул собак, сорвав внутренний тормоз. Один из псов вцепился в его руку, а второй — в ногу. Вэй Усянь уже не помнил, кричал ли, сознание уплыло куда-то далеко, оставив лишь безотчетный ужас. *** — ... все уже, ну сколько можно так позориться, — Цзинь Лин, как всегда, говорил достаточно высокомерно. — Они все убрались к чертям собачьим, я их запомнил, так что за шалости еще ноги и руки повыкручиваю... Поднимайся, хватит разлеживаться. Цзинь Лин, благоразумно «забывший» Фею дома, сначала удивленно смотрел, как Вэй Усянь пытался приподняться, пробуя сильнее опереться на руку, но та словно отказывалась держаться ровно. Вэй Усянь уже почти поднялся, но снова бухнулся на колени, и его вырвало. Цзинь Лин, до того монотонно говоривший о чем-то, как ему казалось, важном, смотрел уже не с раздражением, а с возрастающим беспокойством. Он и раньше видел, как Вэй Усянь боялся собак и трясся при одном упоминании Феи — добрейшего существа, которое было натаскано исключительно на мертвецов. Но в таком состоянии видеть Вэй Усяня ему еще не доводилось. — Вэй Усянь? — он позвал в нерешительности, надеясь, что все уже прошло, и тот сейчас поднимется, посмеется и скажет, что это он так пошутил. Но тот, напротив, вместо того, чтобы отозваться, начал заваливаться на бок. Цзинь Лин, не ожидая сам от себя такой прыти, успел подхватить Вэй Усяня, прежде чем он снова упал бы на землю. Взгляд Цзинь Лина невольно метнулся к руке, залитой кровью, а потом к ноге, которая была в не самом лучшем состоянии. Остро кольнуло стыдом. Вместо того, чтобы помочь, он тут разглагольствовал и еще пытался поучать, а Вэй Усяню нужна была помощь. Опасение внушали не только раны, но и общее состояние — дрожь, расширенные зрачки и полное молчание. А еще слезы. Цзинь Лин не помнил, чтобы Вэй Усянь когда-нибудь плакал. Даже когда дядя Цзян на него кричал и оскорблял, тот, несмотря ни на что, держался. Конечно, можно было оправдать себя тем, что взрослому и сильному заклинателю вовсе не положено плакать и дрожать от страха всего лишь перед собаками, поэтому проще перевязать раны, оставить Вэй Усяня в любой гостинице и уйти по своим делам. Однако Цзинь Лин помнил, что когда-то сам оказался в таком же состоянии, но над ним Вэй Усянь даже не подумал смеяться. *** Цзинь Лин тогда разрывался между орденом, тренировками и постоянными спорами с советом клана. Было порой так трудно, что он, приходя в свою комнату, даже не мог раздеться — не хватало сил. Ответственность и желание изменить что-то к лучшему не помогали, а душили. Единственное, что спасало, хоть немного вытягивало из пучины отчаяния и постоянного напряжения — ночные охоты с адептами клана Гусу Лань и Вэй Усянем с Ханьгуан-цзюнем. В тот день он очень устал, по правде, ему лучше было бы отоспаться, потому что пары часов сна явно не хватало даже для тренированных заклинателей. Но пропустить ночную охоту? Такое веселое и страшно интересное время, когда можно забыть, что на тебе куча ответственности и проблем, которые ты даже не знаешь, как решить? Забыть, что никто не воспринимает тебя как главу клана? Почувствовать себя нормальным, когда к тебе относятся как к равному, не унижают и не пытаются «поставить на место»? На ночной охоте было здорово. В основном из-за тех людей, с которыми он ходил. Веселый Цзинъи, который все время пытался посмеяться над ним, но так беззлобно, что даже обидно не было. Серьезный Сычжуй, который мягкой улыбкой и добрым нравом помогал чувствовать себя спокойно даже в самой безвыходной ситуации. Вэй Усянь, который любой, даже самый скучный поход превращал в забавное приключение. Ханьгуан-цзюнь, рядом с которым все страшное прекращало таковым казаться. С ними было так весело! И как Цзинь Лин смог бы отказаться от такого? И еще... Как бы Цзинь Лин не отрицал, он обожал слушать объяснения учителя Вэя. Хотя и учителем он его бы вслух никогда не назвал. Но про себя часто так говорил, причем с удовольствием. Потому что все, чему учили в ордене, казалось сущим пустяком в сравнении с каким-нибудь одним-единственным объяснением Вэй Усяня. На самом деле, это было даже забавно. Всю жизнь проучившись в школе заклинателей, Цзинь Лин не узнал и половину всего полезного, чего услышал от Вэй Усяня. Если бы тот следовал светлому пути, то наверняка обогнал бы многих старых сморчков, которые гордо и с пафосом именовали себя великими учителями. И поэтому Цзинь Лин, вымотанный до чертиков, собрал оружие и пошел на ночную охоту. Фею, как обычно, пришлось оставить дома. Конечно, он бы с удовольствием взял ее с собой, но, с учетом особенной «любви» к собакам одного из участников ночной охоты, приходилось чем-то жертвовать. Встретившись с друзьями и выслушав выработанный незамысловатый план, Цзинь Лин вполне его одобрил, хотя и поворчал для приличия. Цзинъи и Сычжуй должны были стать основной силой, в то время как Цзинь Лин должен был отслеживать общую ситуацию и прикрывать их спины как лучник. Цзинь Лин даже специально спрятался на дереве, чтобы обзор был больше. Но так и не прикрыл. Даже тетиву натянуть не смог. Потому что позорно упал в обморок от усталости прямо с дурацкого дерева. Позже он радовался, что с ними были Вэй Усянь и Ханьгуан-цзюнь, которые смогли прикрыть остальных, поняв, что на Цзинь Лина рассчитывать не приходится. Если бы он действительно всех подвел, то не простил бы себе такого до конца жизни. Его привели в себя. Тело практически не болело, хотя он падал с немалой высоты. Значит, успели поймать, уложить. Побрызгали холодной водой, положили прохладную ткань на лоб. Цзинь Лин очень боялся открыть глаза: казалось, если он это сделает и увидит, что на него смотрят с презрением, то он просто пойдет и где-нибудь утопится. Предварительно вырвав себе глаза. — ... Жу Лань, давай же, открой глаза. Мне надо напоить тебя отваром. Тебе сразу станет легче, жар немного спадет, и мы сможем спокойно отнести тебя в стены ордена Гусу Лань. Цзинь Лин не совсем понимал, о каком жаре идет речь и зачем его нести в Гусу Лань, но, набравшись смелости, открыл глаза. Реальность немного расплывалась, сосредоточиться удалось с трудом. На него не смотрели с презрением. В глазах окружающих его людей — Сычжуя и Цзинъи, Вэй Усяня и даже практически безэмоционального Ханьгуан-цзюня — были лишь беспокойство и волнение. Цзинь Лин с трудом удержал слезы, снова прикрыв глаза. В последний раз о нем так беспокоился его дядя в детстве, пока не решил однажды, что Цзинь Лин вырос и должен быть мужественным, да и явное проявление заботы ему не так уж нужно. Сейчас его заставили выпить отвар, натянули чей-то ханьфу поверх традиционных одежд его ордена, потому что Цзинь Лина немного потряхивало от озноба позорной дрожью, которую он не мог сдержать. А потом Вэй Усянь схватил его под коленки и закинул на спину, велев держаться руками за шею. Цзинь Лин только попробовал возмутиться, как Ханьгуан-цзюнь наложил на него заклятие молчания и потребовал отдыхать. Цзинь Лин и сам не заметил, как задремал, хотя в такой позе, когда его несли на чужой спине, это могло показаться невозможным. Проснулся он уже в постели, раздетый и укрытый одеялом. Немного лихорадило, а глаза слезились. Цзинь Лин с удивлением заметил, что к его постели приставлен стул, на котором дремал Вэй Усянь. Это было так непривычно, что в другой раз он бы обязательно язвительно прокомментировал это, но сейчас было не до того. Пить хотелось неимоверно. И, словно услышав его мысли, Вэй Усянь встрепенулся и спросил сонным голосом: — Пить? Цзинь Лин смог лишь кивнуть. К его губам тут же поднесли чашу с чем-то теплым и травяным на вкус. Цзинь Лин, словно смутившись, попытался приподняться и перехватить чашу, но Вэй Усянь положил руку ему на плечо и заставил лечь обратно: — Не волнуйся, ничего не прольется. Цзинь Лин смутился. Это было так странно. Если не брать в расчет детство и заботу дяди Цзян Чэна, который, если уж говорить по-честному, был в уходе за больными достаточно неловок, то Цзинь Лин абсолютно не привык к такому отношению. Служанки обычно просто выполняли свои обязанности, боясь сделать что-то лишнее для избалованного господина, а лекари никогда не делали что-то сверх своей работы. Один ученик как-то сказал, что любит болеть. Цзинь Лин тогда только у виска покрутил. Но сейчас он немного его понял. Вэй Усянь не мог считаться ему родственником официально, хотя Цзинь Лин уже давно понял, что тот относился к нему почти так же, как и дядя Цзян Чэн. С отеческой любовью. И если брать во внимание, что Цзинь Лин пытался убить Вэй Усяня, а тот ему это даже не припомнил и никогда не попрекнул, то картина выходила и впрямь интересная. Можно ли было считать, что у Цзинь Лина появился еще один дядя? Раньше рядом с Вэй Усянем Цзинь Лин чувствовал себя так, словно судьба где-то его обманула. Этот человек убил его родителей, но в то же время рядом с ним было хорошо. И если с дядей Чэном надо было постоянно напрягаться и пытаться не ошибиться, чтобы быть достойным, соответствовать, то рядом с Вэй Усянем можно было расслабиться. Можно было ошибиться. Ошибаться. Его не обвиняли в ошибках, не кричали. Эти ошибки разбирали и объяснили. И больше Цзинь Лин их не допускал, потому что объяснения были просты и понятны. Наверное, именно поэтому с Вэй Усянем было так хорошо. Пить больше не хотелось, глаза снова стали смыкаться, но вернулась головная боль. Со лба Цзинь Лина сняли теплое полотенце и буквально через минуту положили прохладное. Сразу стало легче. — Вэй Усянь, — прошептал Цзинь Лин. — Там. На охоте. Остальные... — В порядке, не волнуйся, — Вэй Усянь понял его без слов. — А теперь отдохни немного. Я побуду рядом. Если что-то понадобится, скажи. Рука Вэй Усяня погладила Цзинь Лина по голове. Это был такой простой, но в то же время такой незнакомый жест. Цзинь Лин абсолютно точно мог сказать, что никто и никогда не гладил его по голове с тех самых пор, как он впервые взял в руки отцовский меч. Слуги не осмеливались, а родственники, даже дядя Цзян Чэн, который часто носил его на руках и мазал сбитые в кровь коленки, не считали нужным. Цзинь Лин не то что никогда бы не признался, он бы и никогда не подумал, что этот простой жест окажется таким приятным и таким... нужным. И в то же время снесет все барьеры. Слезы покатились из глаз ручьем: — Они правда, правда в порядке? Не врешь? — Цзинь Лин рукой закрыл глаза, чтобы скрыть слезы, но кого он пытался обмануть, если тело начинало трястись в рыданиях, а голос срывался на совершенно неприличные тона. — Я всех подвел, я полное ничтожество. Если бы вас там не было, то нас бы всех уби-или-и... Ни слова не было произнесено, пока Вэй Усянь с силой не прижал содрогающееся тело к себе. — Все хорошо. Это нормально. Ничего не случилось. Нормально делать ошибки. В этом нет ничего плохого, особенно пока у тебя есть те, кто окажется рядом и подстрахует. У тебя есть возможность учиться, поэтому учись. Ты не сбежал в страхе, ты не бросил товарищей одних. У тебя нет причин называть себя ничтожеством. Просто в следующий раз правильно оценивай свои силы и не позволяй своей гордости брать верх над здравым смыслом. Не взваливай на себя слишком много, разреши другим помочь тебе, понял? Принимать помощь вовсе не зазорно. Если бы я... Если бы я принял тогда, в моей первой жизни, помощь, — голос Вэй Усяня на секунду прервался, а рука, гладившая голову Цзинь Лина в утешающем жесте, на секунду замерла. — То все могло бы быть иначе. Поэтому не отказывайся от помощи. Цзян Чэн может ворчать и ругаться, грозить переломать тебе ноги, но он будет счастлив тебе помочь. Для Сычжуя и Цзинъи ты стал незаменимым другом и, если тебе понадобится выговориться, то они наверняка будут счастливы, что ты доверишься им. И я... Я тоже всегда тебя выслушаю, если вдруг тебе захочется со мной поговорить. И помогу. Со всем. В любое время, что бы ни происходило, потому не забывай об этом, хорошо? — Хорошо, — просипел Цзинь Лин. Из-за жара, плохого самочувствия и бог еще знает чего, реальность воспринималась более смазано. Цзинь Лину даже не было неловко, что его обнимают и говорят такие слова. Скорее, наоборот. Было приятно и тепло. Как в детстве. Возможно, из-за этой смазанной границы, он спросил то, что никогда бы не спросил ранее, спросил о том, что мучило его все время, когда он узнал, что господин Мо — это Вэй Усянь: — За что ты ее убил? Дядя говорил, что она очень тебя любила, не меньше, чем дядю Чэна. Так почему?! Раздался судорожный вздох, и тело рядом порядком напряглось, но тут же расслабилось — такому контролю можно было только позавидовать. — Я ее не убивал. Но я виноват в ее смерти. И этого не изменить. Когда ты кажешься себе всемогущим, считаешь, что способен справиться со всем сам, то судьба обязательно щелкнет тебе по носу. И чем выше ты взлетел, тем больнее падать. Я вот умер в итоге. Но перед этим погубил практически всех близких мне людей, — хриплый и болезненный смех, полный боли и страданий, заставил Цзинь Лина обвить ослабевшими руками Вэй Усяня за талию. Сегодня, только сегодня Цзинь Лин постарается понять Вэй Усяня. Понять и простить. Узнать правду, утишить свою боль и смирить свою горечь. Заглянуть в эту черную не от темного пути, а от страданий душу. — Какой она была? Нет. Какими они были? Мои мама и папа? — Цзян Чэн тебе не рассказывал? — Вэй Усянь продолжил аккуратно поглаживать Цзинь Лина по голове, словно малое дите. — Дяде всегда было так больно об этом говорить, что я старался не спрашивать лишний раз. Пока был маленьким — еще мог, но почему-то мало спрашивал... А когда вырос, то на все расспросы дядя отвечал, что они были замечательными и очень любили меня, но когда я начинал выспрашивать подробности, то у него было такое лицо... Такое, словно он сам сейчас был бы не против уйти за ними следом. Это было так страшно. Поэтому я перестал. А в клане все мало знали об этом, а может, не хотели говорить. Я очень хотел узнать, но не хотел мучить дядю, вдруг тот бы... — Цзян Чэн очень сильный, он никогда бы не позволил тебе остаться одному, никогда. Так что надо было тебе все же его расспросить. — Так ты расскажешь про них? — А что ты хочешь услышать? — Неважно что. Хоть что-нибудь, — Цзинь Лин отстранился, укладываясь обратно на подушки и стараясь не встречаться глазами с Вэй Усянем. Цзинь Лин не будет размышлять об этом сегодня. Почему он позволил себя обнимать и утешать, почему сам обнял в ответ и утешил. Он болен, потому просто послушает Вэй Усяня, а назавтра сделает вид, что ничего не помнит. — Знаешь, твоя мать была замечательной. Очень-очень доброй и очень-очень умной, но почему-то некоторые этого сразу не поняли! — возмущенно прошипел Вэй Усянь, и лицо его показалось раздраженным, но тут же на губы легла мягкая улыбка. — Она была замечательная. Самая лучшая шицзэ, о которой только можно мечтать. Она вечно прикрывала наши с Цзян Чэном шалости. Хотя, если быть честным, шалил я, а твой дядя пытался меня удержать от глупостей. У него это не очень выходило. Смешок сорвался с губ Цзинь Лина и Вэй Усяня одновременно. У дяди и шалости Цзинь Лина предотвращать не всегда выходило, представить, как тот пытался управиться с Вэй Усянем с куда более задорным характером, было потешно. — Шицзэ очень вкусно готовила. Особенно восхитительным был ее суп из лотоса со свинными ребрышками. Цзян Чэн не готовил? Цзинь Лин помотал головой, о чем тут же пожалел — его замутило и во рту пересохло. Вэй Усянь моментально это заметил. — Давай-ка еще стаканчик отвара, и ты будешь поменьше двигаться? — А еще замру и буду всего слушаться, так? — язвительно ляпнул Цзинь Лин, в очередной раз прокляв свой паршивый характер. Ну зачем надо было огрызаться? Ему ведь ничего плохого никто не сделал и не сказал! Но Вэй Усянь только рассмеялся: — Можно позвать Ханьгуан-цзюня, чтобы он тебя обездвижил. И никаких уговоров. Быстро и надежно, знаешь ли. Цзинь Лин отреагировал вполне предсказуемо — сразу послушно выпил отвар, а потом робко взглянул на Вэй Усяня, но полувопросительно-полуутвердительно заявил: — Ты продолжишь? — Пока ты не заснешь, хорошо? — Хорошо. Расскажи еще про папу, — Цзинь Лин улегся обратно на подушки, подтянув к себя одеяло — он снова начинал замерзать. Вэй Усянь, подбросив дров в очаг, продолжил рассказ: — Твоего отца я знал не очень хорошо, но две вещи могу сказать точно. Характер у него был просто ужасный! — Что, хуже твоего? — тут же огрызнулся Цзинь Лин. — Конечно! Высокомерный и заносчивый, грубый. И, между прочим, у меня отличный характер. Ну, был до того, как я... В общем, неважно. А еще он сначала плохо относился к моей шицзэ, ну, то есть твоей матери. Ну вот как можно было не любить Яньли? Но все же... — взгляд Вэй Усяня словно бы подернулся незыблемой грустью. — Он был очень хорошим человеком. Смелым. Благородным. Решительным. У него было доброе сердце, сильное. Знаешь, когда большинство трусливо предпочитало отсидеться и сделать вид, что нет никакой несправедливости, что так и должно быть — пожертвовать более слабым, но сберечь свою шкуру, то твой отец был одним из двоих, кто поступил как сильный и достойный человек. — А кто второй? Дядя? — Нет, Лань Чжань, — ответил Вэй Усянь, а потом, после небольшой паузы продолжил: — Твоего дяди там не было. Заминка не укрылась от Цзинь Лина, но он не стал допытываться — сейчас это было несущественно. — Я похож на него? На моего отца? — Пожалуй, немного. Хотя бы своей грубостью, хаха, — добродушно рассмеялся Вэй Усянь. — И решительностью. У тебя такое же благородное сердце, как и у него. А вот доброта от матери, как бы ты не пытался ее скрыть. Цзинь Лин презрительно фыркнул, изо всех сил стараясь скрыть смущение. Его нередко хвалили, но никто еще не говорил таких откровенных слов. То ли похвалили, то ли обругали, а на сердце очень тепло. — Хотя, знаешь... — вдруг резко заговорил Вэй Усянь. — Ты очень сильно напоминаешь мне еще одного человека. Ты на него удивительно похож. О боже, какое счастье, что в тебе все же есть черты моей шицзэ! Иначе это была бы катастрофа. Это был бы просто кошмар... Вэй Усянь в порыве эмоций даже подскочил со стула и стал ходить взад-вперед, бормоча что-то под нос. — Прекращай мельтешить! — разозлился Цзинь Лин, но любопытство все же перевесило, потому уже более миролюбиво он спросил: — На кого? — На Цзян Чэна! — и встретив недоверчивый взгляд Цзинь Лина, продолжил: — Так ты его полная копия в детстве! Он тоже был таким же грубоватым, разве со старшими повежливее тебя. И он в детстве тоже дружил исключительно с собаками, пока не появился я. — Врешь. Дядя Чэн не мог завести собак, потому что ты их боишься. А он все детство с тобой провел, он как-то упоминал... — Ну... Это... В общем, пока я не появился на Пристани Лотоса, у него было много собак. Но их пришлось отдать. — Неудивительно, от тебя вечно одни неприятности, — тут же язвительно отреагировал Цзинь Лин. — Вот и Цзян Чэн постоянно так говорил... Ты и в самом деле очень похож на него. Хорошо, что хоть от Яньли ты многое перенял, — рассмеялся Вэй Усянь, хотя смех звучал как-то грустно. Наверное, Цзинь Лину не стоило так говорить. Какое право он имел судить человека, которого практически не знал? Точнее, уже знал, но он ни разу не увидел его с какой-то темной стороны, помимо использования запрещенных техник. И то, все эти техники и использовал для защиты, а не убийства. А нередко и для его защиты... — А можешь... Рассказать о дяде? Вэй Усянь удивленно посмотрел на Цзинь Лина: — А разве он тебе... — удивление сменилось пониманием. — Он ведь ничего тебе не рассказывал о себе, да? — Практически ничего. Только... — Отнекивался фразами, что в его жизни не было ничего интересного. И отправлял тебя тренироваться? Цзинь Лин чуть рот не открыл — слова Вэй Усяня практически точь-в-точь звучали, как слова дяди. — Откуда ты?.. — Я знал Цзян Чэна практически всю свою сознательную жизнь. И прекрасно понимаю его. Точнее, понимал. Сейчас я не так в этом уверен... — Тогда, пожалуй, ты будешь единственным, кто хоть сколько-то его понимает. Дядя замечательный, но понять, о чем он думает... — Сложно, но можно. Так всегда было. Просто помни, что какие грубые слова он не говорил бы вслух, на деле он думает иначе. И он действительно очень любит тебя. Сейчас ты единственный близкий ему человек. И, если понадобится, то он расшибется в лепешку, но сделает все, чтобы с тобой было все хорошо. — А ты? — Что я? Расшибусь ли в лепешку? — ответ можно было прочесть по лицу, по заботе, по желанию защитить. — Я не про это спрашивал, — тут же отреагировал Цзинь Лин, словно боясь узнать ответ. — Расскажи про себя. Я же должен знать про всех своих родственников... Моя мама ведь твоя шицзэ? — настойчиво и капризно протянул Цзинь Лин. — А что ты хочешь услышать? Честно, я бы с удовольствием послушал тебя, но ты, кажется, уже засыпаешь. У Цзинь Лина и в самом деле слипались глаза, а зевок он подавлял только невероятным усилием воли. Видимо, влитый отвар подействовал, температура спала, и теперь отчаянно хотелось спать. Но разговор был таким странным и интересным... — Тогда что бы ты хотел услышать? — сонно пробормотал Цзинь Лин, практически смирившись с невозможностью преодолеть сон. — Наверное, как ты называешь меня дядей... Но фраза растворилась в ночной тишине комнаты — Цзинь Лин наконец не выдержал и уснул. И сон его был спокойным, а снятое полотенце больше не было горячим. Сквозь него он чувствовал, как Вэй Усянь нежно пригладил растрепанную челку. Цзинь Лин на следующее утро, как и планировал, сделал вид, что ничего не помнит. Так было проще. Но Цзинь Лину было совсем не жаль, что он позволил себе слабость. *** Тащить Вэй Усяня пришлось на себе. С учетом того, что он был выше и тяжелее, то выглядело это забавно со стороны. Но, к счастью, не было таких смельчаков, которые бы посмели высказаться вслух. Может, кто-то что-то и сказал бы, если бы не было зевак, которые тут же разнесли сплетню по всему мелкому городу, что молодой господин в золотых одеждах из клана Ланьлинь Цзинь раскидал целых пять человек из других кланов двумя взмахами меча, а может, и десятерых человек всего одним взмахом... Цзинь Лин разместил Вэй Усяня у себя в комнате, решив не втягивать людей из клана и не сообщать им лишнего. Уложил на кровать, начал промывать и обрабатывать рану на руке. Честно сказать, Цзинь Лин понятия не имел, что тут можно сделать. Вэй Усянь по-прежнему не слишком адекватно реагировал на происходящее. Поэтому Цзинь Лин решил заняться тем, что знал и умел — обработкой ран. Когда укусы были перевязаны, Цзинь Лин застыл в задумчивости — он понятия не имел, что делать дальше. Вызвать целителя? Но где его отыскать в это время? Спросить совета у соклановцев? Плохая идея, потому что Цзинь Лин еще не понял, кому из сопровождающих можно доверять. Вэй Усяню явно было нехорошо, но хоть плакать перестал. Только легкая дрожь и пустой взгляд говорили о том, что с ним что-то не так. Рука сама потянулась к одеялу, чтобы накрыть. Укутав его так, как кутают женщины маленьких детей, Цзинь Лин задумался. Позвать? — Вэй Усянь? Даже не повернулся в его сторону. Обнять? Вот это было бы полным позором. Но... Вэй Усянь его обнимал. И ему было от этого вроде как легче. Ладно, намного легче. А как вообще можно обнять лежащего человека? Как это сделать, чтобы не было так ужасающе неловко? Цзинь Лин решил начать с малого — он присел на краешек кровати. Посмотрел на Вэй Усяня, подумал, а потом, крепко зажмурив глаза, подался вперед и обхватил руками. Под ним приглушенно охнули — видимо, Цзинь Лин весьма ощутимо на него от перепуга. — Дядя Вэй Усянь... Это вырвалось абсолютно случайно. Теперь Цзинь Лину оставалось лишь молиться, чтобы Вэй Усянь этого не вспомнил, но молиться он не умел. Надо было учиться, потому что Вэй Усянь под ним вздрогнул. Однако остался безучастным. Оказалось, если обнимать кого-то долго, то руки могут начать неметь. И вовсе к этому не привыкаешь, чувство неловкости не отходит на второй план. Неудобно, но не плохо. Только жарковато. Цзинь Лин не помнил, как долго обнимал Вэй Усяня, потому как счет времени он потерял, когда его мысли скакали одна через другую. В себя его привело прикосновение — чужие руки так знакомо легли на голову и чуть погладили: — Спасибо, Жулань. Правда, спасибо. Если хочешь, я притворюсь, что ничего не слышал... И если очень хочешь, даже попробую не вспоминать. — Да вспоминай на здоровье, если тебе лучше от этого будет! — огрызнулся Цзинь Лин, чувствуя, что лицо как всегда зарделось. И что теперь делать? Если сейчас встанет и вырвется из объятий, то Вэй Усянь наверняка заметит позорно-красное лицо. Ужасно! — Я так наплакался, что не могу разлепить ресницы. Может, принесешь мне холодное полотенце на глаза, пожалуйста? — попросил Вэй Усянь, словно точно знал, в чем проблема Цзинь Лина. Все же, его третий дядя оказался очень даже ничего. Хотя лучше бы ему хранить эти воспоминания при себе, иначе Цзинь Лин никогда больше не назовет его дядей. Именно так рассуждал Цзинь Лин, когда со злостью мочил несчастное полотенце в холодной воде и аккуратно клал на закрытые и опухшие глаза Вэй Усяня. Еще одного своего дяди.