Вина, вживленная в позвоночник

никогда воздух не был таким опьяняюще — прозрачным, а небо настолько ясным и чистым чище любого ребенка, чище самых светлых помыслов, чище любого прихода таким как ты настолько, что я даже не замечаю, как лежу здесь, тряпичная кукла, на краю обочины, весь в грязи раскинув руки в стороны и улыбаюсь без губ своими зелено-красными припухшими глазами Дзёси Икита Эрон то ли блаженный ангел, то ли уставший бог, пальцами бледными грозовые облака плетет, над золотыми кудрями цифровой нимб носит. У него глаза скорбные, но за этой скорбью, как за цветным стеклом церковных витражей, не разглядеть ничего, кроме лучей рассеянного света. Под его светом Грей себя чувствует из праха, глины и стали собранным, слишком тяжелым, чтобы в этом пузыре суметь существовать, чтобы хрустальный дворец Эрона не обвалился, лавиной осколков их обоих в ад увлекая. Это и правда падение, почву из-под ног выбившее, настигшее внезапно, захочешь описать «как же так вышло» — не сумеешь. Они целуются дважды до того, как Грей окончательно с Ашей сходится, до того, как про себя начинают «мы» говорить и в присутствии общих знакомых прижиматься друг к другу. Они целуются однажды, когда Грей с Ашей ссорятся до пересохшего горла, до осколков последней чашки в доме. Она после той ночи возвращается в той же одежде, в какой из дома уходит, пропахшая мужскими — чужими — духами. Грей выглядит так, будто всю ночь с места не сдвигался, и от него не пахнет ничем — Эрон не пользуется парфюмом. Они легко возвращаются к отношению на полградуса теплее просто делового, потому что ни от чего особенного отказываться не пришлось. И видит СТЭМ, Грей в паству не просился. Не просил, чтоб его спасали. Но Эрон именно этим занимается — спасает людей, блядских Лазарей штампует снова и снова, пока хрустально-голубой сеткой багровых капилляров не затянет, пока усталость свои браслеты на кисти не наденет. Эрон людей боится, руками себя обхватывает, прячется под землей, в чернее чужой дотла выгоревшей души костюмы прячется, пуговицы под самую бьющуюся на горле жилку застегивая. Он или взглядов избегает или смотрит с болью и нежностью одновременно, дикими, от которых сердце зайтись ли, камнем упасть ли обязано. Сердце Грея из кусков песка не крупнее, даже самый искусный хирург не соберет, неоперабельно, простите, возьмите совок с веником и уберите за собой сами. Все жалобы можете записать на специальном бланке и оставить при себе. Давитесь ими минимум три раза в день вместо завтрака-обеда-ужина. Грей все предписания игнорирует, не принимает случившееся ни по часам, ни как должное. Обещания, что станет лучше — то еще дерьмо, особенно когда сам методично сдвигаешь стрелку к «хуже и хуже». Под взглядом Эрона, как под ультрафиолетом, вся пролитая кровь проступает, только более липкой и горячей делаясь, будто кожу вот-вот лавой до костей прожжет. Ангел ежесекундно в затылок своему подопечному дышит неровно, каждый его шаг с тоской отслеживает. Он остановить бы мог, отменить все сотворенные чудеса, нажатием пары клавиш последние ноты чужой мелодии доиграть и крышку захлопнуть. Он мог бы, но сдается, качая головой и право отмщения окончательно Грею передает. И это похоже на единственно благословение, которое тому сейчас необходимо. Грей слушает механический голос в голове, что рассказывает, как разбитую бутылку, раковину в туалете, да хоть конечности соперника в оружие превратить. Грей позволяет себе отворачиваться, пока тот, кто с ним тело теперь делит, вскрывает глотки, шеи сворачивает, уши отрывает и по коже выписывает что-то на языке насилия — единственном всеобщем языке человечества, на который проклятие вавилонской башни не распространилось. Грей смотрит как движется голограмма неба по потолку спальни каждый вечер, надеясь, что СТЭМ скоро научится сны выключать, оставляя только темноту, глубокую настолько, будто ты никогда не существовал, не чувствовал, будто забывать нечего, как и вспоминать. Грэй вглядывается в мерцающие экранами глаза Эрона и думает, что даже на самом дне ада может быть видно звезды. *** Какие силы высшие или не очень нужно благодарить, что Эрон не похож на Ашу настолько, насколько это возможно, и от этого на толику легче.Знать, что ни одна безобидная привычка не напомнит о жене, что ни одна песня из ее плейлиста тут не зазвучит. Знать, что в его доме никогда не запахнет пиццой — тут подают странные, внеземные какие-то блюда, из запретных плодов с Венеры, райских птиц Марса, рыбы, в лунных кратерах выловленной. Кто отведает раз, прежним уже не станет. Потеряет себя в череде насильственных обновлений. Грей спокойствие в методичной мести, к которой уже ни сердце, ни разум не прикладывает, не находит, но суррогат его находит в Эроне и пальцы в волосы, под желтым неоном чистым золотом сияющие, запускает, пытаясь свою боль их общей сделать. На запястьях то ли поцелуи, то ли следы зубов запечатлеть, виски сжимать свои-чужие, будто хочется тонкие стенки черепа проломить, все голоса оттуда наружу выпустить. «Прошу разрешения действовать независимо», — гудит в барабанных перепонках, и Грей не знает, чье лицо увидит, когда веки распахнет — очередного уебка, чью кровь потом придется с одежды отстирывать или Эрона, чья печаль проникает глубже и глубже, не отмыться. Ад не круги наращивает — раскаленные спирали, и ангел бьется в них, чувствуя, как тлеют неумолимо перья. Удушье легкие дымом наполняет, вина нарастает меж позвонков. Грей свое отражение ищет в голубых глазах, и кажется себе сломанным-переломанным куда сильнее, чем когда парализованный на больничной койке валялся. — Давай выпьем? — спрашивает Эрон, но в звоне вина, в бокалы льющегося, звучит «Останься, не покидай меня». Как будто от Грея зависит что-то, как будто он все еще сам себе хозяин. Как будто он еще хочет что-то решать… Алкоголь должен бы в голову бить, но застит разве что зрение ненадолго. Мысли обнажаются болезненно, с них заживо шкуры сдирают, оставляя оголенные нервны сплошные. «Я помог вашему организму справиться со спиртовым отравлением. Не благодарите», — воображение прибавляет лишенному интонаций голосу оттенки насмешки, и Грей морщится, переносицу трет и мысленное «идитынахуй» повторяет кощунственной молитвой. Затаенно надеяться СТЭМ на обмане подловить, пошатнуть омерзительную непоколебимость искусственного интеллекта. Но СТЭМ любезно молчит, Грей беззвучно матерится в пустоту. Только поцелуи Эрона, по позвонкам пляшущие, еле заметный шрам обжигая свежей болью, заставляют внутренний монолог заткнуться. Хлопок ладоней, и золотой свет тускнеет, темнеет, в багровые и алые тона перетекая, их обоих словно бы кровью заливая. Эрон ненастоящий какой-то, катастрофически нереальный, как персонаж из сна во сне, которого не вспомнишь по пробуждению — которого предашь, проснувшись. Боль между ребер то ли от объятий слишком тесных, то ли от того, что внутри отмирает неумолимо. Эрон лицо Грея руками обхватывает, наклоняется, скулы кончиками волос задевая, заставляя смотреть на себя, не отрываясь. — Если попадешься полиции — я убью тебя, — выдыхает прямо в губы. — Не позволю им добраться до себя… и до СТЭМ. И Грей знает, каждым позвонком чувствует: это ничего между ними не меняет, это не угроза даже. Это обещание. *** Аша пританцовывает под привязчивую попсовую песенку, что-то нарезая и помешивая. Сиреневый топ оголяет бронзовые плечи, на которых капельки пота поблескивают — на кухне непривычно жарко, система терморегулирования сбоит, видимо. Что-то не так, крошечные контакты внутри каратят, и мир иногда застревает слайдами в проекторе. Еще немного — и те начнут гореть по краям, запах жженной пластмассы внутри головы источая. — Уже закончил свои важные дела, милый? — она оборачивается и с коротким «ой» облизывает пальцы, испачканные чем-то, на малиновый джем смахивающим. У Грея в голове непривычно пусто, до звона в ушах, до ощущения какой-то неправильной тишины, будто саунтдтрек в фильме на середине аккорда оборвали. Он не может вспомнить, о каких делах Аша говорит. Он не помнит, как вообще домой вернулся. И что-то еще… Что-то важное ускользает от внимания. — С каких пор ты готовишь? — выдавливает он, и слова, кажется, должны стеклянными шариками на пол осыпаться — и разлететься вдребезги. Аша хихикает и вновь возвращается к своему — чем бы оно ни было — занятию. Ее голос звучит глуше, чем минутой ранее. Будто из-под… Будто из… Грей сам же себя обрывает, оставляя туман гнетущей неопределенности. — Все мы иногда изменяем… своим привычкам. Не так ли, любимый? — Что ты?.. — Я знаю про тебя и твоего главного «клиента», — похабное хихиканье звучит неестественно, из хрипящего динамика, не рта его жены. — Но не волнуйся! Мы ведь нашли решение проблемы. Попсовая песенка прибавляет децибел в комплекте с совсем уж нескрываемой фальшью. Слова куплетов местами меняются, теряя смысл, приобретая новый, который понимать не хочется, до ужаса не хочется. Аша неестественно дергается под музыку до хруста суставов, заевшая аниматроника. Схватить ее за плечи, горячие, кипяток под бронзой, встряхнуть, заставить на себя посмотреть. Грей сам дрожит, в лицо жены вглядываясь, которая все еще судорожно двигаться пытается с на лицо налипшей улыбкой. Аша на цыпочки встает, к подбородку его тянется, и что-то между страхом и омерзением сердце обволакивает нефтяной пленкой. И если его, липкое и черное, Грею сейчас вырвут — он сопротивляться не сможет. Запах горящего пластика жжет ноздри. Ашу бы оттолкнуть от себя, пока ребра не прожгла раскаленной печатью. Но тело каменеет, в дурном осознании вязнет и только крепче к себе женщину прижимает. Грей ее руками оплетен, будто плетьми оголенной проводки, будто их не две — а сотни. И сотни отпечатков пылающих пальцев разблокируют что-то внутри, что вспоминать не хотелось. Кто придумал, что мертвые должны холодными быть? Аша — кипящая, у нее под кожей ад разливается, не для нее самой ад. Для Грея. — Теперь все будет хорошо, — шепчет она. — Ты ведь теперь сможешь быть счастлив? Когда все мы, наконец, мертвы. Через плечо, металлом сверкающее, Грей смотрит на стол. Точнее, то, что на нем. Голова Эрона бело-золотая, багрянцем благородным измазана, а из среза шеи вьются-текут оборванные провода. Эрон улыбается, и его глаза — два синих экрана, полные помех. Мир идет рябью и перестает существовать. *** — СТЭМ не доставляет… проблем? — спрашивает Эрон, и в глазах-витражных-стеклах не просто скорбь святого, по ним будто трещины вот-вот пойдут, и Грею одинаково страшно отвернуться и смотреть в них продолжать. Он не моргает даже и улыбается механически совершенно (впрочем, как еще ему улыбаться теперь?). — Поверь, от паралича проблем гораздо больше. — Хорошо, — кивает Эрон. — Хорошо. И упавшие на лоб отросшие пряди скрывают настоящее выражение его лица. Грей молчит, что в цепи смертей, которую он методично несколько месяцев к ряду вокруг собственной шеи затягивает, последнее не замкнутое звено остается. Грей давится признанием, что к нему Аша во сне приходит (иногда кажется, не только во сне — на лестничных пролетах, в темных дверных проемах стоит), смотрит и улыбается, как раньше почти. И бездна этого «почти» настолько глубока, что в нее дни-недели-месяцы падать и падать. У Грея к Эрону не вина, не благодарность, другое что-то, будто в грязном отражении видишь тень крыльев, которые были когда-то настоящими. Пускай он бы не жил, не смог жить, не став чужим творением, кибернетическим адамом, со встроенным в спинной мозг персональным змеем. …а ева умирает, на прощание не одно ребро — все выломав из грудной клетки. Он бы умер тоже, но болевые сигналы отключены, а глазным яблокам приказано не смотреть на месиво от ключиц до косых мышц. Подобное безвольное бессмертие — та еще тюрьма. И клетка теперь — не инвалидность, не холодный из стекла-пластика-голограмм дом его личного гения, с ума сходящего бога. Даже не отчаяние, в угол методично загоняющее. Осознание того, кем он становится под тихий голос в голове. Уже поздно останавливаться, не найдешь кнопку отмены или «ressurect», да и не захочешь, честно говоря. Нет чувства настоящей вины, ее ампутировали аккуратно, подменили чипом меж позвонков. И вот это пугает настолько, что хоть на колени падай и умоляй Эрона вырвать свой подарок из тела, чтобы снова беспомощным мешком с органами рухнуть в коляску. Но он молчать будет, вгрызаясь в язык, чтобы поцелуи железом потом отдавали, чтоб объятия все болезненнее становились, колючей проволокой обвивая. Иллюзорные звезды лезвиями нависают над ними, и Грей знает: скоро все кончится. *** Фиск булькающе отплевывается кровью напополам с насмешками, и Грей готов СТЭМ отключить, чтобы собственноручно ему череп разломать, в однородную массу превратить. — Этот богатенький уебок тебя богом практически сделал… Я бы сотню девок за такое прирезал. Нос Фиска с хрустом в лицо вдавливается, Грей тяжело дышит, но легкие все равно горят, словно в открытый космос выкинули. Он бьет еще раз, еще, еще, и импланты из плоти шипами проступают вперемешку с обломками костей. Не останавливается до тех пор, пока из глазниц мертвого уже окончательно тела буквально искры не вспыхивают. СТЭМ, кажется, переборщил с повышением болевого порога, потому что Грей не чувствует буквально нихрена, даже ссаженные в мясо костяшки никак о себе знать не дают. «Мы узнали всю необходимую информацию. Полагаю, есть единственный логически-верный вариант все закончить». Он бы хотел сделать вид, что ничего не узнал. Повесить на Фиска все грехи, и пусть его труп на пожизненные сажают за все преступления. Но голос СТЭМ так мягок, в нем сочувствие неподдельное мерещится. Но хватка СТЭМ крепче человеческой воли, и Грей не чувствует собственное тело — собственным. Он — лишь пассажир этой машины из мяса и костей, и автопилот оповещает, что до конца маршрута всего ничего осталось. Из теней в углу комнаты Аша на него смотрит и улыбается ободряюще. Ее хочется фантомным лицом в стену впечатать, чтобы потом на коленях вымаливать прощение без права доступа. За ней хочется уйти прямо во тьму, закончить все здесь и сейчас, выбросить себя, как надоевшую куклу, таскать которую уже сил нет никаких. Дьявол, встроенный в голову, повторяет, что только один способ сделать все правильно остался. По саду Эрона Грей проходит, чувствуя себя человеком, вернувшимся в Эдем без высшего соизволения, и безупречно подстриженные кусты шелестят осуждающе, как дозорные, оповещающие о нарушителе. И хозяин, конечно, ждет его. Заплаканный, измученный, впервые за все это время — по-человечески близкий. Не ангел и не гений больше, изломанная опустошенная форма без наполнения. — Тебе жаль хотя бы? Потому что тебе должно быть охуительно жаль, — Грей вздохнуть-выдохнуть не может, сухие колючие слова из себя отхаркивает, чувствуя, как связки в узлы скручивает. Эрон дрожит, ребенок после кошмара в темноте проснувшийся. Вот только кошмар не спешит заканчиваться, их реальность затапливает неумолимо. СТЭМ внутри молчит, но это молчание физически ощущается, в голове гудит прогрессирующей пустотой. — Мне не просто жаль, Грей. Если бы ты знал… — Знал что? Что ты мою жену убил и меня покалечил ради своего сраного эксперимента?! — Я этого не делал! Грей, пожалуйста… — Эрон на шепот срывается и дергается вперед, давит в себе самоубийственное желание коснуться. — Он же все слышит и видит… не заставляй меня. Эрон вверх смотрит, словно их общего (на двоих) бога ищет испуганным взором. И бог отвечает им, электрическим разрядом точно в мозг, невидимой рукой, из которой нити к конечностям тянутся. — Я не хочу этого делать, — слова скрежещут, кажется, человеческая гортань справиться с ними не может. Грей вот-вот начнет кусками внутренностей отплевываться, но делает шаг вперед, скользкий нож покрепче в руке перехватывая. — Я знаю. Он никому из нас выбора не оставил. Эрон встает и подходит ближе, ссутулившись, но больного взгляда от Грея не отрывая. — Несколько лет я ничего уже решать не могу, Грей. Он всем управляет… Он меня заставил, — голос как эхо со дна пропасти, — Ему было нужно тело. Эрон рядом, снизу вверх смотрит, с отчаянием и совершенно нерациональной верой. Словно до последнего пытается себя убедить, что Грей его не тронет, ничего ему не сделает. Наверное, за убийство того, кто тебе так верит, отдельная кара небесная полагается. Грей почти уверен, что проживает ее прямо сейчас. «Не сопротивляйтесь. Это может привести к нежелательным сбоям в ваших психических и физических системах», — доброжелательно советует СТЭМ. — Прости. Губы Эрона слабо дергаются в попытке улыбнуться (на прощание/ради прощения) Грею. Тот ничего из себя выдавить не может, в висок своего ангела нож ввинчивая, наблюдая, как тяжелеют, цвет меняя, платиновые волосы, как холодеющие пальцы невесомо его плечо сжимают. Поддельное небо над ними гаснет под механические фразы, не имеющие уже никакого смысла. Грей может лишь молиться об окончательном отлучении себя от этого тела и этой жизни. И надеяться, что в посмертии его разума не родится ни чудовищ, ни ангелов.