Лофт в Бруклине

      Я сидел в аудитории и слушал его лекцию. Когда он зашел, я даже сначала не понял, что это мой Александр. Сложно было узнать в этом широкоплечем и уверенном в себе мужчине того вечно сутулящегося и вечно хмурого парня, каким он был тогда. Хмурым со всеми, кроме меня.       Помню, как впервые заметил проблески его улыбки. Наверное, тогда все и началось. Из шести недель, что он жил у нас, мы потеряли целых четыре. Это были долгие четыре недели мучений и быстрые две недели сумасшествия.       Помню, как сейчас: я стоял, прислонившись к стене той самой рыбацкой хижины, в которой мы потом проводили время, не вылезая из постели, с тем своим нахальным и дерзким выражением лица, какое у меня было в семнадцать. Да и у кого его не было? Я курил неглубокими затяжками, выпуская дым ему в лицо. Алек стоял передо мной в нескольких шагах. Я молился, чтобы он подошел и поцеловал меня, но боялся до безумия, что он сделает это. Как я потом выяснил, он и сам боялся. Но все же подошел. Почти вплотную. Просунул свою голую коленку между моих ног и спросил, можно ли меня поцеловать. Все, что я мог сделать тогда, это кивнуть, потому что от близости его тела и его запаха, у меня полностью стерся весь словарный запас, а моя наглая ухмылка растаяла, как мороженое на солнцепеке. Мы целовались впервые тогда, и я думал в тот момент, что ничего лучше со мной в жизни не случалось. И я думал так каждый раз, когда у нас что-то происходило впервые.       Четыре недели мы мучили друг друга, сами не понимая, что все ведет нас к этому моменту, когда он прижимает меня к этой стене и целует так, как никто меня не целовал ни до, ни когда-нибудь после.       - Зови меня своим именем, а я назову тебя своим, - прошептал он мне в нашу первую ночь.       - Магнус…       - Александр…       Это была наша игра. Он был мной, а я был им.       Я ждал, пока он поговорит со студентом. Наверное, он не узнает меня.       - Профессор Лайтвуд, - поддразнил я его немного, - не уверен, что вы вспомните меня.       Он смотрел, нахмурив густые брови в привычном жесте. Весь заросший щетиной. Он никогда не любил бриться. Глаза все такие же пронзительно синие. Я засунул руки в карманы джинсов, чтобы спрятать трясущиеся пальцы.       - Магнус! Поверить не могу! – его лицо просияло. Он крепко обнял меня. – Ты только посмотри на себя, настоящая гора мышц!       Кажется, я покраснел. Ответил, что он и сам в прекрасной форме.       - Сколько же лет прошло?       - Пятнадцать. Я специально сосчитал вчера, - ответил я, но, подумав, добавил, - это неправда. Я всегда это знал.       Он спросил надолго ли я приехал. Я ответил, что уезжаю завтра утром.       - Мы обязательно должны выпить. Приходи к нам на ужин сегодня, я познакомлю тебя с семьей. Пожалуйста.       - Я бы с радостью, но не могу.       - Ты не простил меня, да?       В это время мы шли по кампусу в его кабинет. Я отмахнулся, мол, нечего было прощать и что я помню только хорошее.       Он женился через год, после возвращения домой, на своей однокласснице, о которой я ничего не знал. Я отправил ему поздравления со свадьбой, и это было мое последнее письмо ему.       Я злился очень сильно тогда. Но я просто решил затолкать подальше это чувство. Так же, как когда проводил его на самолет в Джакарте, где мы провели одну ночь перед его отъездом. Я как будто отложил это на потом. Позже, думал я. Мне было так страшно, что будет со мной, если я поддамся всем тем эмоциям, что я, кажется, забыл вытащить их обратно из того темного уголка своей памяти, где они пылились все эти пятнадцать лет. Так же, как и образ Алека. И когда я увидел его сегодня, то оказался совершенно не готов.       Я хотел познакомиться с его семьей, правда хотел. Хотел увидеть его дом, его жену, его детей, его домашних животных. Но, представляя себя там, как он будет знакомить меня со всеми, хотелось сразу же сбежать. « Это мой давний друг. Я жил в доме его родителей в Индонезии, когда путешествовал после университета. Мы вместе бегали по утрам, занимались серфингом и ловили моллюсков, а по ночам трахались до потери сознания. Прошу любить и жаловать, Магнус Бейн.»       - Через восемь лет тебе будет сорок, а мне сорок пять. А еще через десять – тебе пятьдесят, а мне пятьдесят пять. Тогда ты придешь на ужин?       - Тогда приду. Обещаю.       По пути он представил меня нескольким своим коллегам, продемонстрировав удивительную осведомленность о моей жизни. Вплоть до мельчайших деталей, которые можно было найти только в Интернете. У меня немного закололо в груди от этого.       - Мы можем выпить у меня в отеле, - предложил я, когда мы зашли к нему в кабинет.       Он немного смутился.       - Расслабься. Я предлагаю выпить, а не перепихнуться.       Он только усмехнулся и покачал головой. Попросил дать ему пять минут.       Когда он перекладывал бумажки из портфеля на стол и обратно, я заметил большой белесый шрам на внутренней стороне его предплечья. Я указал на него, слегка коснувшись его руки. Он рассказал, как дети разбили окно, и когда он доставал осколки из рамы, один из них упал ему на руку. Я подумал, что хотел бы поцеловать все шрамы на его теле.       У него на руках стало больше волос, как и на груди. Раньше их было меньше, я помню, как они щекотали мой нос. А теперь, между двумя расстегнутыми верхними пуговицами его рубашки, чернела довольно густая поросль.       Алек выглядел хорошо. Он был еще молод, подтянут, все такие же густые волосы, без каких-либо признаков седины. Гладкая кожа, длинные пальцы с выступающими венами, по которым я когда-то сходил с ума. По которым я схожу с ума прямо сейчас. Я вдруг ясно ощутил, что все еще помню вкус его кожи и запах его пота.       Чтобы как-то отвлечься, я решил осмотреться. Кабинет был небольшим, ничего лишнего: стол, маленький диванчик, заваленный бумажками, и стеллаж с книгами. Когда я скользил взглядом по его столу, кое-что привлекло мое внимание. Между фотографиями и подставкой для ручек стояла знакомая фигурка: расписная кошка из сандалового дерева. Я купил ее ему в Джакарте, ради шутки, потому что он всегда смеялся над туристами, которые набивают сувенирами свои чемоданы. Он говорил, что это напрасная трата денег и что это обычный хлам.       - Поверить не могу, что она все еще у тебя, - я взял ее, чтобы рассмотреть поближе, но он как-то чересчур поспешно забрал ее.       - Да…знаешь, я всегда думал, что один из моих сыновей приедет к тебе когда-нибудь и отдаст ее. Я сделал надпись снизу, но не покажу тебе сейчас.       Как много всего уничтожает время. Когда-нибудь от нас не останется ничего, кроме этой деревянной кошки. Эта фигурка будет единственным напоминанием о том времени. И никто больше не будет помнить о том, что было между нами.       Я со многими делил постель в своей жизни. Я был счастлив и мне делали больно. Бывали времена, когда я совсем забывал о нем, но, оставаясь один, непременно возвращался к нему мыслями.       И сейчас, сидя за маленьким столиком, под которым наши колени почти соприкасались, в баре старого отеля, я вдруг четко ощутил, что все, кто был до него и после него, все они были им.       Я смотрел на Александра. Он мягко улыбался мне, той самой улыбкой. Мы выпили уже по два мартини с джином, и наши языки немного развязались. Мы говорили о прошлом. Он спросил, что мне запомнилось больше всего. Тот первый поцелуй. Я спросил его о том же.       - Той ночью в Джакарте, мы набрели на компанию английских студентов, они играли песни Элвиса Пресли на гитаре. Ты был пьян в стельку тогда и начал танцевать. Они не могли глаз от тебя оторвать. А потом тебя стошнило. Мы были так счастливы тогда.       Я не знал, зачем я приехал. Может, это было какое-то низменное желание увидеть, как он одинок и несчастен. Или я надеялся на что-то, сам не понимая на что. Но мы слишком много пережили вдали друг от друга, чтобы у нас еще оставалось что-то общее.       Он снова спросил меня, почему я отказался пойти на ужин к нему.       - По правде говоря, я не уверен, что ничего не испытываю, а, знакомясь с твоей семьей, я бы предпочел ничего не чувствовать, - выложил я начистоту, и добавил, выдержав зачем-то драматическую паузу, - возможно, ничего не прошло.       - Возможно, ничего не прошло, - полувопросительно повторил он тихо.       Мы смотрели в окно на реку, в которой, искажаясь, отражались уличные фонари. Я думал о своем номере наверху. Я знал, что он думает о нем тоже. И он, конечно, знал, что я знаю об этом.       А еще мы оба знали, что любое движение сейчас будет ошибкой. Поэтому просто продолжали сидеть, изредка ловя в отражении в окне взгляды друг друга.       В один из вечеров, сразу после отъезда Алека, мы сидели с отцом на нашей веранде, и он, видя мое состояние, сказал мне, что многие люди боятся жить той жизнью, которую действительно хотят, проживая как бы несколько параллельных, забывая, что она у нас одна. Наверное, Александр был одной из моих параллельных жизней, которую мы не прожили и никогда уже не проживем.       - Что ты написал на той фигурке? – вдруг спросил я, повернувшись к нему.       - Это должен был быть сюрприз.       - Я слишком стар для сюрпризов, - махнул я рукой.       - Всего три слова, попробуй угадать.       - Возможно, я знаю, а, возможно, нет. Просто скажи.       - Aku cinta kamu.       Он смотрел на меня из-под своих длинных ресниц. У меня сжалось сердце. Хорошо, что мы были в общественном месте.       Я сказал ему эти слова лишь однажды. Прошептал, когда мы целовались как ненормальные в кабинке мужского туалета в аэропорту, чтобы нас никто не увидел, перед его отлетом. Он спросил, что это значит. Я не ответил, только поцеловал его еще один раз, перед тем как открыть дверь и выйти. Думаю, он уже тогда знал, что это.       Мне вдруг на какое-то мгновение показалось, что пятнадцать лет – это было не далее, чем вчера или сегодня утром. А сегодняшнее утро отодвинулось на непостижимое количество световых лет. И мы снова молоды и беспечны. Загорелые и пропитанные солью. Сидим на берегу, смотря на океан, а его ступня накрывает мою ступню. Он чертит на песке пальцем свое имя, а я свое. Мы сотрем их через секунды, переплетясь ногами и руками.       И сидя сейчас в этом баре, осенним вечером, посреди Нью-Гэмпшира, я хочу сказать ему, что провожу его до такси. И чтобы он задержался, когда откроет дверь, чтобы сесть в машину. И посмотрел мне в лицо, удержав мой взгляд. И назвал меня своим именем.