Лофт в Бруклине

«Нет. Ты это не серьезно. Ты ведь не серьезно, так?» Магнус внимательно всмотрелся в свое отражение, надеясь найти в нем ответ. Его рот напротив недовольно скривился. «Сумеречный охотник, да, Магнус? Сумеречный охотник… Высокий. Красивый. Убийственно ВЫСОКИЙ и убийственно КРАСИВЫЙ! Невинный. Черт бы тебя побрал, старый извращенец! О, ты так банален! Это не для тебя, Магнус Бейн. Да тебе уже на пенсию пора!» Магнус сделал глубокий вдох и отвернулся от зеркала. Вода в душе затихла. Он почувствовал слабость в ногах. «Он сейчас зайдет сюда. Высокий и красивый сумеречный охотник зайдет в твою спальню…» Он поднялся и нервно прошелся ладонями по рубашке и брюкам, разглаживая несуществующие складки. Он щелкнул пальцами, остужая лицо, горевшее от притока к нему крови. «БЛЯТЬ…» Магнусу пришлось сесть обратно, когда Алек зашел. «Он убьет меня! Этот чертов восхитительный сумеречный охотник убивает меня прямо сейчас!» Возможно, когда греческие боги сходили с Олимпа, заставляя поклоняться себе и приносить жертвы, происходило нечто схожее с тем, что сейчас испытывал Магнус. Только сейчас это был один бог. Его личный бог, который одним своим видом дарил ему святое благословение и проклятие на вечные муки. Его бедра были обернуты черным махровым полотенцем. Оно было большим, и доходило ему почти до середины икр. Черные волоски на ногах были еще влажными, и прилипали к коже. ("Он весь был влажным и горячим, в прямом и переносном смысле, помоги мне демон!"). Его ступни были широкие и длинные. Их покрывали распаренные после душа крупные вены. По ним хотелось провести языком. По каждой. «Совсем сбрендил, старый дурак?» Внутренний голос отчего-то стал подозрительно похож на голос Рагнора. Это на минуту отрезвило Магнуса. Ненадолго. Пока его взгляд не пополз выше. Полотенце сидело так низко, что хотелось подойти и сорвать его ко всем чертям. Магнусу хотелось увидеть соблазнительные тазовые косточки полностью. А еще провести по ним большими пальцами рук. Или языком… ("Черт, выдохни!") Ему хотелось увидеть, где кончается эта манящая полоска темных волос под пупком. Ему хотелось пощекотать этот пупок языком. Сделать так, чтобы этот охотник смеялся и задыхался одновременно. «Смотри сам не задохнись, верховный маг!» Магнус старательно игнорировал внутренний голос, пользуясь тем, что Алек занят своей одеждой и не обращает внимания на его липкий, облизывающий взгляд. Он старался не думать о том, как будет потом медленно и с наслаждением ласкать себя, представляя это великолепное тело на себе, или под собой, себя внутри него… Он немного сдвинулся и закинул правую ногу на левую, пытаясь скрыть уже довольно очевидное возбуждение. Он прикрыл глаза на несколько секунд и сделал несколько глубоких вдохов. Но, открыв их снова, он мог смотреть только на этот пресс. Этот влажный пресс, покрытый рунами. Ангельскими рунами, вызывающими отнюдь не ангельские мысли. И грудь. Широкую, волосатую, накачанную грудь. Соски были твердыми от перепада температур. К ним хотелось прикоснуться так сильно, что пальцы начали зудеть. Хотелось провести ладонью по этой груди, ощутить ее рельеф своей кожей. Во рту пересохло, как от жажды, так Магнусу хотелось облизать эту грудь и соски. Чтобы эти волосы лезли ему в нос. Он хотел облизать его всего, полностью. Он бы хотел гладить его руки, эти широкие плечи. Укусить каждую руну на этих сильных руках. И пальцы. О, эти пальцы… Магнус прошелся языком по пересохшим губам. Они были такие длинные и тонкие. Ладони такие широкие. Сколько всего они смогли бы сделать с ним. Но больше всего Магнуса беспокоила эта руна на его сильной шее. Небрежным росчерком оставленная здесь на его погибель. Она начиналась под линией челюсти и заканчивалась на левой ключице. Все, чего хотел Магнус, когда смотрел на нее, это вылизывать ее как можно дольше. Пока язык не отсохнет. Пока не слижет ее совсем. Или пока не потемнеет кожа вокруг от его засосов. Было жарко. Очень жарко. Стоял довольно прохладный сентябрь, окно в комнате было приоткрыто. Бейн сидел на пуфике у туалетного столика в одной шелковой рубашке и тонких брюках, и ему было нестерпимо жарко. Алек встряхнул свою футболку, перед тем как надеть ее. И Магнус вдруг поймал себя на том, что ведет носом, пытаясь поймать запах. «Ты что, подросток? ВОЗЬМИ СЕБЯ В РУКИ, ТВОЮ МАТЬ!» - Магнус! – Алек прочистил горло и позвал его, видимо не в первый раз. - Александр? - Ты не мог бы отвернуться? - он выглядел немного смущенным. Его глаза бегали, избегали смотреть в лицо. «Нет, не могу. Я хочу видеть ВСЁ. Как ты снимешь это проклятое полотенце… Останешься полностью обнаженным… Как ты ляжешь в мою постель, будешь ждать меня там, тяжело дыша, пока я не лягу сверху… Проклятье!!!» - О, конечно, извини, - поспешно проговорил Магнус и медленно развернулся к окну. Он старался отвлечься, думая о насущных проблемах, о том, что в соседней спальне спит Люк, о Валентине, о том, как помочь Клэри и ее матери. Но шорох одежды за его спиной, звук застегиваемой молнии на штанах, бряцанье пряжки на ремне прогоняло из головы все мысли, оставляя там только невыносимо горячего нефилима, из-за которого Магнус медленно горел уже несколько дней. - Наверное, мне пора, - послышался за спиной неуверенный голос. «Пожалуйста, не уходи! Не видишь, я умираю?!» Магнус осторожно повернулся и, убедившись, что охотник полностью одет, с облегчением выдохнул. Пытка окончена. Пока что. - Может быть, останешься еще на один коктейль? А потом уже решишь, что делать дальше, - выдал Магнус и чуть не схватился за волосы. «КАКОГО ХРЕНА ТЫ ДЕЛАЕШЬ?? Пусть уходит, СЕЙЧАС ЖЕ! Не умеешь держать себя в руках?!» Александр на секунду задумался, наконец, посмотрев Магнусу в глаза. От его пронзительного взгляда у мага чуть не случился очередной припадок. Он был уверен, что у него развивается синдром ватных коленей, и присутствие этого горячего охотника ему было противопоказано. - Хорошо, - вынес свой приговор Алек, взлохматив влажные волосы, и Магнус почти физически ощутил, как у него в мозгу что-то коротнуло. – Один коктейль. Бейн молча махнул рукой на выход из спальни и пропустил парня вперед, задержавшись на его заднице взглядом дольше, чем следовало бы. Больше он свой внутренний голос не слышал. Или не хотел слышать.