Часть 1
28 марта 2019 г., 21:01
— Настя, не смотри на улицу на ночь глядя. Мало-ли что может привидится, не уснёшь потом.
Окно в мир — немой театр тени, вечно переплетающейся и дёргающейся, таящей в тусклом свете ламп. Словно большие гусеницы, они ползали и неестественно извилась, а в моём воображении оживали, превращаясь то в злых ведьм, то в воющих на луну оборотней, то в преследующих меня вампиров, а порой в прячущихся по углам привидений.
***
Я помнила, что меня звали Анастасия де Альто. Альто — это такая коммуна недалеко от Рима, совсем маленькая — проживало там немногим больше сотни человек. Мой отец был священником, а мать умерла при родах, и все связанные с ней темы были одними из многих запретных в доме. У нас были натянутые отношения, да и в церковь меня почему-то не пускали по его-же прихоти. Логика, конечно, железная, но спорить не было ни сил, ни желания. — Бесовское отродье! — если бы я не отскочила, отец бы точно попал по мне своей палкой. — Опять оделась, как распутная женщина! А ну живо сняла с себя этот срам! «Срамом» была самая обычная майка, синяя и полосатая, как у матроса. Мне её достала соседка Аллегра, у которой дочка жила в крупном городе. Мне она помогала не только вещами, но и интересными книгами, которых тут почти не было. Лето я ненавидела. Это заставляло одевать более открытую одежду, а мне перед соседями стыдно было из-за шрамов на всю спину. Они появились словно из ниоткуда, будто я так родилась; были жёсткими и холодными наощупь, и выглядели как следы от плети. Когда пришло время поступать в институт, я собрала вещи и уехала во Флоренцию, изучать медицину просто чтобы побесить папеньку. Для него наука была самым большим «Пошёл ты», включая тот раз, когда я сказала ему это в лицо. А холодным весенним утром пятого апреля меня переехал чёрный «Седан» без номеров, и больше я не помню ничего. Казалось бы, смерть — конец, но я точно помню, что горела. Сначала в голову закрадывались мысли, что старик-отец был прав, и это полыхало адское пламя, но ни чистилища, ничего такого не было. Я пыталась представить лицо отца, соседки, вспомнить мордочку бродячей собаки, которая каждое утро проходила к воротам магазина, но не вышло. — …ea habet conscientiam… Ничего Пустота. — Βοήθησέ με! Мир никогда не казался таким чужим и страшным. Я приходила в себя на жесткой кровати, совершенно потерянная и без малейшего понятия где я. В комнате было невыносимо душно, жарко и пыльно, а вокруг бегали незнакомцы, замотанные в простыни. Вначале ничего не было ясно: куда делся старый дом, милые соседи, а я сама куда делась? Страшнее всего было бы, наверное, взглянуть в зеркало и не узнать там прежнюю себя. Я не понимала речи, кроме предлогов и отдельных слов. То, что это была латынь, а простынями оказались тоги и туники, до меня дошло значительно позже. Светловолосая женщина, сидевшая возле меня, увидела, что я проснулась и снова начала что-то говорить. — Моё имя Анастасия, — Я ткнула пальцем себе в грудь, надеясь, что меня правильно поймут с моим корявым произношением. Когда спросили, сколько мне лет, то я на пальцах показала: двадцать два. После завтрака эта женщина — Таисия — усадила меня за стол и попыталась объяснить мне, где я находилась. Меня, как оказалось, занесло в Рим, и я хоть и понимала, что это было недалеко от моего дома, но расстояние было меньшим врагом, чем время. Хозяйка дома нашла меня утром возле своего дома почти без памяти — я была дезориентирована и выражалась «на выдуманном мною языке». О том, что этим языком был Итальянский, я мудро умолчала: его тогда, вроде, и в помине не было. Через пару часов, когда я немного очухалась, мне выдали льняную тунику чуть-ли не до пола и поручили несложную работу по дому — стирку одежды и мытьё посуды. Таисия, которая всё это время следила за каждым моим действием, казалась примерно моего возраста и говорила на незнакомом мне языке, предположительно греческом. Мы с ней общались на придуманном языке жестов, да и Таисии относительно повезло: я не была безрукой в этом плане. Общежитие давало о себе знать. То, что она была рабыней, дошло до меня значительно позже, когда солнце начало закатываться за горизонт. Я хоть и не любила историю, но понимала своё дерьмовое положение в этом обществе, как женщины. Вечером домой вернулись хозяева дома — мужчина и женщина, оба лет сорока на вид. Они долго разговаривали с Таисией, а потом переключили своё внимание на меня. — Моё имя Тибиус, — заросший мужчина указал пальцем на себя, а потом на жену, — Это Патриция. И с этими словами они ушли, оставив нас с Таисией домывать полы.***
— Зачем мы её подобрали? — Ты всегда жаловалась, что по дому некому помочь. Рабочая сила никогда не помешает, тем более тогда, когда сама падает к нам в руки. Патриция поморщилась, что, стоит признать, ей не шло совершенно. — Она сумасшедшая! — Но с работой справляется, — резонно заметил Тибиус. — Неважно, конечно, но со временем привыкнет. В крайнем случае, её всегда можно продать на рынке — за такую внешность мне дорого заплатят. Я от этих слов чуть не выронила из рук нож. Таисия пихнула меня в бок, активно тыкая пальцем в лежащий на столе кусок свинины. Вот что я для них — мясо, и ничего более того.***
В таком темпе прошло два дня. В люди я не сильно рвалась, потому что мне было попросту страшно от того, что я могу увидеть, хотя и стены дома уже казались слишком толстыми и удушающими. На третий день Таисия всё-таки вручила мне в руки плетёную корзину и отправила на рынок за кучей продуктов, которых дома вдруг не оказалось. Я всё еще говорила еле-еле, но худо-бедно могла связать парочку слов. Рынок был шумным и жарким, а из-за общего напряжения и палящего солнца у меня дико кружилась голова. Я дошла только до двух лавок, в одной из которых купила пару лепёшек и бутылку вина, а в другой какую-то рыбину и дюжину яиц — я должна была приготовить омлет с овощами и сыром. Пыталась и в разговоры вслушиваться, но после того, как мне послышалось что-то отдалённо напоминающее «Фаршированный на рыбе желудь ест мертвеца» я, отогнав всплывшую в голове делириозную картинку, подумала: «на фиг, на фиг.» В тени театра, где всегда царила приятная прохлада и куда я забежала передохнуть, лежал, наверное, знатный мужчина в белой тоге и не подавал никаких признаков жизни. Единственное, что отличало его от простого народа — дорогая рубиновая подвеска на шее. Я сначала зависла, а потом осторожно подошла к нему. — Всё хорошо? — я опустилась на колени возле него, отставляя корзину в сторону. И когда я попыталась пощупать пульс, то сначала отдёрнула руку — он был ледяным, будто его только что из холодильника вытащили. Я слегка поморщилась, глядя на труп. Не то, чтобы я не видела их ни разу за всё время учёбы, но меня словно током шибануло — я возвращалась обратно в суровую реальность. Внезапно, «труп» лениво приоткрыл правый глаз и расплылся в хитрой ухмылке. — Я уже начал думать, что ты не прийдёшь. — сказал он на чистом итальянском, и у меня чуть не стало сердце. Я упала с корточек и задницей приземлилась прямо на пыльную дорогу. Мужчина встал, тщательно отряхнулся и подал мне руку. Хотя мужчиной его было сложно назвать. Он был приблизительно моего возраста, худощавым, высоким и таким-же черноволосым, как я. — Простите, — я поправила тунику и подобрала увесистую корзину, — я должна вас знать? — Ах, я поражен до глубины души, — он схватился за сердце, — как же можно, Настенька, не узнать своего двоюродного прадедушку по матушкиной линии? Я уставилась на него, аки баран на новые ворота. Свою родню я знала отвратительно, потому что все фотоальбомы отец показательно сжёг, как только мне исполнилось двенадцать, а об историях из жизни вообще речи идти не могло. — Пошли, — он аккуратно забрал корзинку и взял меня под локоть, — я проведу тебя домой. — Как вас хоть зовут-то? — я сначала попыталась высвободиться, а потом, понимая что не выйдет, нервно поправила волосы. — Маркус. И, пожалуйста, давай на «ты», а то я чувствуя себя совсем старым.***
Увидев Маркуса, у Тибиуса глаза на лоб чуть-ли не вылезли. Он пробормотал какие-то непонятные мне слова, из которых я разобрала лишь одно «мессир», поклонился и громко окрикнул жену. Тем временем «мессир» достал из кармана мешочек с монетами и торжественно вручил главе дома. — Это в благодарность за то, что помогли моей сестре и проявили к ней доброту, — Маркус очаровательно улыбнулся, а Тибиус слегка побледнел — конечно, я ведь всю неделю вёдра таскала и драила до блеска полы на равне с их рабами. Узнай Маркус про это, то всё — погонят Тибиуса из Рима ссаными тряпками, — У неё порой случаются провалы в памяти, знаете-ли. Я лишь мило улыбалась, пряча руки за спину. Здесь и сейчас Маркус, очевидно, это почётный гражданин. И так было не очень удобно перед хозяевами, поэтому я попросту последовала старому правилу: если не знаешь, что делать с людьми — покорми их. — Кто-то ещё хочет омлет? — предложила я, прерывая «кто кого пересмотрит» между мужиками. На всю ораву у меня ушёл добрый десяток яиц, и это не считая Маркуса, который, по его словам, поел дома, но торжественно пообещал стащить кусок из моей тарелки. Через полчаса мы все сидели в неловком молчании и ели — видимо, присутствие «мессира Альто» всё-таки сказывалось. — Хорошо ты с сестрой придумал, — заметила я, когда за нами закрылась дверь, и аккуратно ткнула его локтем в бок, — Признай, омлет был вкусный. — Ну, во-первых, я подумал что идея с рабыней тебе не понравится, — хмыкнул Маркус, и я немного побледнела, несмотря на адскую жару. — А во-вторых, пахло на кухне ничего так. Ты только смотри, чтобы не отравилась ничем. Как-ни-как, чувствительный желудок человека двадцать первого тысячелетия. После насыщенного дня начинала болеть голова, но дышалось явно свободнее и легче, а с каждой секундой всё происходящее начинало всё больше напоминать лихорадочный бред. Я вздохнула, сонно прикрыла глаза, мечтая о хорошем, мягком матрасе, как был у меня в квартире во Флоренции. Пришлось снова вбить себе в голову тот факт, что, несмотря на все потуги, ничего и никогда не будет как прежде, и что нужно заполнить дырку в сердце, чтобы как-то жить дальше. Чем раньше — тем лучше. Закопать воспоминания под толстым слоем новых. Чем глубже — тем лучше. — А мы уже пришли, — радостно объявил Маркус, отворяя дверь в дом, который хоть и был раза в два больше, чем у Тибиуса и Патриции, ничем кроме этого не отличался. А, ну еще там был второй этаж, куда меня и отвели. Я поймала себя на мысли, что совершенно не следила за дорогой. В конце концов, это не моя маленькая коммуна, где две улицы и аж четыре дома, а целый Рим. — А ты содержишь… — я замялась, потому что слово «раб» было слишком сложно сказать. Маркус поморщился, словно его заставили съесть лимон. — Нет, — сказал как отрезал, — я считаю это низостью, но, увы, так считаю только я. И я — молча прибавила у себя в голове. Честно говоря, я ожидала совсем спартанских условий, но кровать оказалась на удивление мягкой, а сама комната хоть и не обжитой, но более-менее приличной. — Если что-то нужно будет — зови, не стесняйся, — сказал Маркус и удалился, оставляя меня одну. Сон не шёл. В голову лезли разные тревожные мысли — добрый час я просто нервно пялилась на дверь и слушала тишину, пытаясь услышать внезапные звуки шагов. В густонаселенном доме Тибиуса, да еще и в одной комнате с Таисией спалось гораздо спокойнее, а тут… Я не знала, чего ожидать. Чей-то голос в голове предложил селедки (какая, к чертям собачим, селедка?) и оставил после себя вращаться в голове, как ржавую карусель, «spiritus vini», «spiritus vini»… Сильно раздражало отсутствие часов, ведь я даже время сказать не могла. Да и живот подозрительно урчал, поэтому я вылезла из-под простыни и нехотя спустилась вниз. — Маркус? — тихо позвала я, просто потому что кричать было не удобно. Он появился несколько секунд спустя, бодрый, будто вовсе не ложился, и выглядел весьма взволнованным. — Всё хорошо? — он оглядел меня с ног до головы, словно пытаясь вычислить корень проблемы. — Меня тошнит. Наверное, что-то не так было с омлетом, — я опёрлась о лестничные перила, сонно потирая глаза. «О, Господи!» подумала я, «Что я буду делать, если это аппендицит? Анестезии еще в помине нет, а еще эта антисанитария!» — Отставить истерику, — приказал Маркус, усаживая меня на что-то на подобии дивана, а потом немного смягчился: — Всё будет хорошо, Тая. Он всучил мне чашку с вином, и я недоверчиво повертела ее в холодных руках. — Пей давай, для стерилизации желудка и успокоения нервов, — он нетерпеливо кивнул и прибавил тихо: — Ты думаешь, что самое страшное — не узнать своё отражение в зеркале, а я там уже полвека как перестал отражаться. Думаешь, мне не бывает страшно? — Что-что? — переспросила я, не сильно расслышав и поняв, ведь он перескочил на латынь, которую я всё еще понимала раз через десятый. Маркус только слабо улыбнулся и сел рядом, не говоря ни слова. А я ему верила.***
Утром, хотя уже был скорее полдень, Маркус кинул мне новую и, стоит признать, более удобную тунику. Я была рада, потому что моя старая изрядно запачкалась, а стирать её в моче, как в единственном содержащем аммиак средстве, не было абсолютно никакого желания. — Мы сейчас с тобой идём в люди, — он взмахнул руками, как это делает заправский волшебник, и удалился из комнаты, оставляя меня переодеваться и наводить марафет. Честно сказать, я из-за этого выхода в люди нервничала прилично, потому что мой «брат» был важной персоной, а я до сих пор еле-еле говорила, и то на самые простые темы. А опозориться отнюдь не хотелось, тем более перед Маркусом. Он вообще странный. Тут жара такая, что подыхаешь на месте, а ему хоть бы хны: даже не потеет, как какой-то чёртов крокодил Гена. Будто и не человек, а какая-то идеальная пластиковая кукла, которую кто-то там, наверху дёргает за ниточки. — Одно правило, — одёрнул меня Маркус, когда мы уже подходили к «особняку», и его глаза опасно сверкнули, — Ни с кем не говори и не отходи от меня, потому что не дай боже ты там кому-то приглянешься. — Что с этим не так? — Я искренне не понимала его логики. Ладно, если бы он попросил это, потому что я плохо говорю, то я бы еще поняла, но это… — Всё. С этим всё не так.***
— Ах, Маркус, дорогой друг! — Крикнул толстый лысый мужчина с порога, прерывая нашу беседу, а потом окинул меня таким взглядом, от которого меня затошнило. Маркус был прав, но, для того, чтобы кому-то здесь понравиться, говорить мне было не обязательно. — Люциус, — кивнул «брат». На его лице была та самая маска вежливого лицемерия, но я нутром чувствовала, что он его люто ненавидел. — Анастасия — прекрасное имя, — повернулся ко мне толстяк со скользкой улыбкой на лице, а я лишь кивнула, стараясь не задерживать взгляд на его лице слишком долго. Видимо, слухи про такую всю с амнезией «меня» уже успели разлететься, — Не хотите ли составить мне компанию? А растерялась, а Маркус ответил первым, сжимая мою руку не настолько сильно, чтобы было больно, но чтобы я поняла: стоять и не брыкаться. — Боюсь, это невозможно, Люциус. Вряд ей в твоём… гареме понравится. Я вдруг поняла, почему этот Люциус хочет меня заграбастать — молодая, нестрашная, из хорошей семьи. Мне хотелось подойти к нему и сказать, что я скорее лягу со своим братом чем возьму его, страшилу эдакого, за руку. И хотя кровосмешение было обыденной вещью в те далёкие и тёмные времена, меня немного коробило от этой мысли. — Люди о своих жёнах меньше заботятся, а ты прямо как курица с яйцом. Ты же знаешь — я богат, со мной она ни в чём не будет нуждаться… — Она и со мной ни в чём себе не отказывает, — сказал как отрезал, а потом, наконец-то, отпустил меня и начал что-то обсуждать с Люциусом. Я, пользуясь ситуацией, решила исследовать территорию. Еще одна проблема общества была в том, что по одежде нельзя было отличить вольного гражданина, от, собственно, невольного. Я за все четыре часа хождения туда-сюда по дому не могла выделить из толпы ни один слой населения. Но одна женщина, несущая тарелки на кухню выглядела совсем взмыленной и измученной, а я по доброте душевной решила помочь. — Я могу отнести, — предложила я, указывая рукой на гору посуды. Блондинка благодарно улыбнулась и, прощебетав что-то по-гречески, села на пол, видимо, отдохнуть. В студенческие годы я подрабатывала официанткой в местном баре. Не долго, конечно — месяцев шесть, но пять больших тарелок не были чем-то сверхъестественным для меня. Проблем бы не было совсем, если бы не бокал, который какой-то в дымину пьяный мужик не запустил в стену перед мои носом. Я вздрогнула и на секунду потеряла равновесие, но этого хватило, чтобы полететь с лестницы с этой чёртовой посудой. — Ах, глупая и неуклюжая сука! — послушалось откуда-то сверху, и секундой позже меня грубо схватили за шиворот, рывком поставили на ноги и ударили по щеке. — Ты заплатишь полную цену за имущество своего хозяина! Этот мужчина, наверное, был кем-то вроде главного над рабами — надзирателем. Я бы не удивилась, если бы узнала, то он работает на Люциуса — он так-же вызывал у меня отвращение с первого взгляда. Одним рывком на мне разорвали тунику, а потом лицом вниз толкнули на холодную и сухую землю. Я еле успела выбросить вперёд руки, чтобы, не дай бог, не разбить себе еще и нос. Я ложно надеялась, что Маркус сейчас не в зале со всеми, не пьёт вино и не заедает его фруктами. Что он хоть на секунду выглянет на задний двор. Я кляла Рим, кляла империю и всех гнусных рабовладельцев, Платона и Аристотеля и, наверное, весь мир, еще не успевший дорасти до знакомых мне принципов. В воздухе громко засвистела плеть, о потом рассекла мою спину сразу в трёх местах. — Получай! И снова. — Неблагодарная тряпка! И снова. А потом ничего не было, только слышался громкий крик надзирателя. Я медленно разогнулась, пытаясь не забывать нормально дышать, и села на траву. Зрелище было честно жуткое, и сил ликовать я в себе не нашла. Маркус в обычные дни выглядел так, будто мог командовать целой армией, спокойно попивая чай, а сейчас его боялась даже я — он выглядел летально. Да, он явился, но не достаточно быстро. Запястье мужика, видимо, сломалось прямо напополам — так громко слышался хруст костей. Может, это всё было проделками моего воображения, но всё же, орал он знатно и громко. Ну всё, получай, фашист, гранату от советского бойца. — Сука должна знать своё место. Побила лучшую посуду!— хрипел надзиратель в свою защиту. К этому моменту на заднем дворе собрался народ — хлеба и зрелищ им подавай. Особенно выделялся Люциус, пропихнувшийся впереди планеты всей. — Я думаю, на сегодня хватит, Феликс, — в холодном голосе Маркуса слышались стальные нотки, хотя лицо оставалось достаточно приятным, — думаю, моя сестра поняла своё место. А за тарелки я заплачу, Люциус. Народ ахнул, а мне, честно, не было совершенно никакого дела до этого. Таким людям — злым, безжалостным, не было место на земле, разве-что на раскалённой сковороде в глубинах ада. Маркус стоял там, холодный и отстранённый, не потрудился даже посмотреть в мою сторону. А я просто хотела домой. Я, наверное, отключилась, потому что пришла в себя в незнакомой комнате. Маркус сидел рядом на кровати и перебирал мои волосы. Спина всё еще ныла, в прохладе дома стало немного легче. Я больше всего боялась, чтобы в рану не попала инфекция и она не начала гноиться. Да, я буду гореть в аду за свои мысли. Да, я хочу, чтобы Феликс был мёртв. Но ему скорее всего окажут помощь у лекаря. И хоть рука у него больше не будет нормально функционировать, я, вопреки данной мною клятве Гиппократа, надеялась, что надзиратель в муках умрёт от заражения крови. — Ты очнулась, — заметил Маркус и слегка улыбнулся. — Я уже переживать начал. Хотя… поведение Маркуса меня просто сводило с ума. Он даже бровью не повёл, когда я полумёртвая лежала, а сейчас прямо распереживался. — У тебя есть чем обработать раны? — я не нашла в себе силы поднять голову, поэтому говорила в матрас. — А я уже. Можешь потрогать даже. Я немного опасливо завела руку за спину, и у меня на секунду стало сердце. Шрамы. Жёсткие и холодные на ощупь, те, за которые меня гнобили всю жизнь. И если в юности я не знала, откуда они, то сейчас кусочки паззла складывались воедино. От всей запутанной реальность начинала болеть голова, да и верилось до сих пор с трудом. Бесовское отродье — Но они же… — прохрипела я, не зная даже, что сказать. — Я могу сделать многое, Тая, — тихо начал Маркус, и у меня по спине пробежал табун мурашек. — То, о чём ты даже не мечтала. Но это всё — замкнутый круг. Мне жаль на счёт этого, — он провёл рукой по моей спине, и я немного поёжилась от холода, — Но я не хочу, чтобы ты из-за этого расстраивалась. Если бы ты знала, сколько шрамов у меня… Ты красивая, Тая, и очень похожа на свою мать. Это было похоже на то, как врезается в стену таран или стенобитное ядро. — Ты знал её? — Мои глаза были, наверное, размером с тарелки, но ответ меня разочаровал: — Увы, я только видел фото. — пожал плечами Маркус. Я шумно выдохнула. В лучах заходящего солнца красная подвеска на шее парня игриво переливалась, и я смотрела на неё, словно завороженная. — Я когда-то смогу её увидеть? — То, что ты есть здесь и сейчас ход вещей не поменяет, если ты, конечно, не захочешь стать вторым Гитлером. Просто там, — Маркус махнул рукой куда-то вперёд, — ты уже не родишься. И Александра де Альто будет жить, — прибавила я про себя, а глядя на сидящего рядом со мной парня поняла — он думал тоже самое. — Слушай, зачем ты так со мной? В одну минуту всё в порядке, а потом… Маркус, я тебя совсем не знаю, но то, что случилось там, внизу… Да скажи ты хоть что-то! Так не честно! Лицо его неуловимо изменилось. Глаза стали угольно-чёрными, словно радужки больше не существовало — один большой зрачок. Он подорвался со стула, и теперь стоял посреди комнаты грозный и нерушимый. — Мне жаль, что так вышло, но ты должна понять: жизнь вообщене справедлива. Поэтому сейчас ты выпьешь воды и упокоишься, а когда мы спустимся вниз, то будешь играть свою роль. Ясно? Я только кивнула и спрятала лицо в подушку.***
— Люциус, я надеюсь, ты знаешь как высоко я ценю твою дружбу. Стать частью твоей семьи — большая честь для меня, — Маркус слегка склонил голову, а я крепче стиснула кулаки за спиной, поражаясь, как ему так легко удавался весь этот фарс. — Несмотря на этот маленький инцидент, я уверен, что Феликс будет отличной парой моей сестре. Я подавилась воздухом, и об этого наружу вырвался звук протеста. Вот это был весь его хвалёный план — сдыхаться меня при первой же возможности? Просто отдать человеку, который чуть не забил меня до полусмерти? Люциус смерил меня холодным, пренебрежительным взглядом. — Вполне возможно, ты сперва захочешь обучить её манерам? — заметил он, на что Маркус пробормотал слова извинения и чуть-ли не оттащил меня в сторону. Я сопротивлялась, насколько это было, конечно, возможно. — Ты с ума сошёл?! Это животное… — Феликс, — строгим шепотом поправил меня Маркус, наклоняясь настолько близко, что я чувствовала его ледяное дыхание. Дальше каменной стены отступать было некуда. — Его зовут Феликс, и ни как иначе. Он тоже человек, Тая. — Он не человек. Он злой, безжалостный и двуличный… — я запнулась, на секунду останавливая тираду, тщетно ища в тёмных глаза поддержки. Я сейчас хотела выцарапать глаза не только этому Феликсу, но и каждому, кто встанет у меня на пути. — Человек, на которого влияет общество и его менталитет. Человек, который грешен не на много больше каждого из нас, а может и меньше. — Маркус словно пытался отговорить меня, запутать окончательно, а, может, увидев моё лицо, спасал, пытаясь разбудить человечность. — Мне стоило предупредить тебя, что такое поведение не допускается в приличном обществе, — он сказал это так тихо, что я еле-еле слышала слова. — Прости меня. Пощёчина бы громкой, но не сильной. Я ничего подобного не ожидала, поэтому точно упала бы, если бы Маркус не держал мою руку. Я прижала ладонь к горящей щеке — в голове всплывали не самые приятные воспоминания, а комната вдруг казалась слишком большой и холодной. Я убеждала себя, что, выдержав плеть, сломанные от трости руки и пальцы, то это-то смогу перетерпеть. — Нет, — Маркус почти что прорычал, и я на автомате отступила на шаг назад. — Никогда не сравнивай меня с ними. Не смей, слышишь? Я сделал много ужасных вещей за всю свою жизнь, и я не оправдываюсь, но ты должна знать, что я никогда не причиню тебе вреда. Я сказа это вслух? Быть такого не может — не было никогда. Я мельком огляделась по сторонам, а потом потёрла вспотевшие руки. Ну давайте, ведите бедного жениха. Самое пугающее, что произойдёт сегодня — всего-то кишки Феликса на заборе. Я не узнавала саму себя, даже порой старалась не смотреть в воду, боясь не увидеть там прежнюю себя. Иногда я ужасалась от одних своих мыслей — ещё месяц назад ничего из этого не пришло бы мне в голову даже пьяной в стельку. Слова Маркуса внезапно приобретали смысл.***
После шумной речи Люциуса про предстоящую свадьбу народ слегка приободрился. Дом гудел, как встревоженный пчелиный улей, два смуглых раба прикатили еще одну бочку с вином, и люди с новым энтузиазмом продолжили гульки. Феликс не переставал пялиться на меня, и, думаю, не только пялился бы, но я незаметно пряталась от него весь вечер и в целом находилась в больших скоплениях народа. Несмотря на напускную храбрость, воодушевлённую словами Маркуса, мне было не по себе от мыслей о предстоящей ночи. Я понятия не имела, что должно было произойти, но мой названный брат излучал такую ауру уверенности и беспечности, что от одного взгляда на него становилось немного легче. Я глянула в зеркало и поморщилась — невеста! Краше в гроб кладут. Секундой позже ковры заполыхали, а в шею словно воткнули два раскаленных гвоздя, но этого я уже не помнила.***
Холодным весенним утром я завожу новенький чёрный «Седан»; настроение — средней паршивости, и когда я по неосторожности давлю педаль газа на «красный», в груди что-то предательски рвётся. круг замыкается Я закрываю окно, игнорируя крики и стоны приближающейся ночи. Монстры по углам уже давно не запрятаны. По ночам мне в кошмарах ломающими кости палками и кровью на песке приходят обрывки моего детства.
Примечания:
За последние полгода переписывала семь раз, Мерлиновы подштанники, наконец-то.
