artistic

       — Вот блин…       Элл растерянно вздыхает, снова перечитывая сообщение, отправленное преподавателем ещё в начале месяца. Ситуация, знакомая каждому студенту: вот нужно что-то сдать, дают срок, и кажется, что уйма времени, и начинается это «потом, да потом, ещё успею». А когда всё-же наступает это пресловутое «потом», то оказывается, что времени осталось ничтожно мало и ты ничерта не успеваешь.       Она наскоро собирает волосы в растрёпанный хвостик, надевает на себя рубашку, брюки. В чужой небольшой спаленке найти свои вещи не так уж и трудно, и это при том, что она уже успела наизусть выучить эти два на три метра. Сложенный мольберт стоит у двери, вместе с папкой с акварельной бумагой и сумкой, набитой материалами — они словно осуждают её за то, что она не вспомнила о них ни вчера, ни неделю назад, ни разу до этого. И Элл даже действительно начинает ощущать себя виноватой перед неодушевлёнными художественными принадлежностями.        — Я должна сдать эту работу сегодня!.. — она бормочет вслух, ругает себя, надевая на ступни носки. -…а у меня даже наброска нет! Я даже модели не нашла! Кто мне, черт возьми, теперь будет позировать?!        — Нарисуй меня.       Элл медленно оборачивается, будто ей послышались эти слова.        — Что?       Утреннее солнце пробирается в комнату сквозь опущенные жалюзи и тюлевые шторы, а майский ветер легонько колышет их. Мягкий свет падает на её кожу, не прикрытую простынью, а она дышит спокойно и тихо, щурится, глядя на Элл из-под пушистых ресниц. Художница зачем-то подмечает для себя, что на солнце они почти медного цвета, а солнечные зайчики, скачущие по её шее и впалым ключицам, отдают светло-карамельным оттенком.       Она ласково и вместе с этим немного глупо улыбается.        — Ты уже проснулась, Матильда? У тебя тут действительно уютно, спасибо за то, что позволила вчера остаться. Но, честно говоря, мне уже пора уходить…       Элл говорит это, смотря не на неё, а куда-то скосив глаза, наверное на опустившийся на пол край белой-белой простыни, но периферическое зрение всё же не упускает того, что Матьльда морщит нос, недовольная тем, что Элл пытается уклониться от довольно сокровенных тем. В который раз.        — Я говорю, рисуй меня, — отчётливо повторяет она, полностью игнорируя скромный лепет Гулд о чём-то совершенно другом. — Я могу быть твоей моделью, Элл.        — Матильда, нет, — та пытается сказать это твёрдо, чтоб перечеркнуть эту тему, но получается так себе. — Я не стану рисовать тебя.        — Почему нет? Я же буквально создана для художников! Я прекрасно подойду, ты сомневаешься?       О нет, у неё нет никаких сомнений. Худая, бледная, с пышными формами и густыми волосами насыщенного мандаринового цвета — такая девушка идеально будет смотреться на её картине во всех своих прекрасах. Предложение такое желанное, и в глубине души она готова согласиться на это без раздумий, однако есть нечто, что вынуждало художницу отказываться.        — Или же ты просто считаешь себя не в силах изобразить что-то настолько утончённое, настолько прекрасное, вроде меня, что просто стараешься этого избежать? Ох, тогда я понимаю тебя, Элл.        — Дело не в этом, — признаётся та, закатывая глаза и поднимая свою куртку. — Я не могу вечно рисовать только руки и коленные чашечки. Мне нужно кое-что большее.        — А что тебе нужно? — Мати в любопытстве склоняет голову. Элл вздыхает.        — Обнажённая натура.       Ей так неловко о таком даже говорить, она отводит взгляд и её щёки моментально загораются. Любому художнику, разумеется, необходим этот опыт, Элл понимает, но не смеет даже мечтать о том, чтобы изобразить в такой форме именно Матильду. Даже после многочисленных ночёвок (обе прекрасно же знают, что происходило прошедшей ночью, господи), ей кажется, что её внутреннее целомудрие просто не позволит ей выразить эту пикантную женскую красоту на холсте.       Рыжая молчит. Элл хочет скорее сбежать из этой неудобной тишины, застывшей в тесной комнатушке, выйти на улицу и вдохнуть свежего утреннего воздуха, и наконец осознать, что не видать ей зачёта. Руки рассеяно подхватывают сумку и принадлежности, но только она прикасается к дверной ручке, как звонкий голос за спиной произносит:        — Я готова позировать.       Элл так и застывает, зажав ручку между пальцами.        — Ты… Ты уверена?        — Абсолютно. Тебе всё равно не найти кого-либо, красивее меня.       Гулд сдаётся, умелым движением раскладывает мольберт перед постелью.       Чёрт с ним, со всем.

***

      Точёный грифель оцарапывает бумагу, еле-еле касаясь её, в молчаливой тишине, и только ветер из открытой форточки приглушённо шумит, дёргая край закреплённого на подрамнике листа. Почти прозрачные линии формируют собой изящную фигуру, способную очаровать любого творца. Элл прикусывает нижнюю губу, язык, старательно выводя тонкие очертания. Они не в студии, но работать здесь кажется даже более приятным.       Она то и дело отходит от работы к своей натурщице, совсем немного поворачивает её голову, руки, поправляет простынь, почти полностью открывающую вид на её тело, а та лишь умильно щурит глазки и улыбается уголками розоватых губ.        — Не двигайся, — тихо напоминает Элл, когда Харгривз рукой пытается убрать прядку своих волос, которую ветер положил ей на глаза. И сразу подрисовывает эту прядку на её лицо.       В солнечном лучистом свете, прорезающем тень, видна спокойно парящая в воздухе золотистая пыль.        — Слышишь, с каким звуком карандаш прикасается к бумаге?        — С каким?        — Послушай, — Элл замолкает, и даже ветер больше не шумит в комнате, оставляя слух наедине с тихим скрежетом. — Вот с каким.        — Обычный звук, — Матильда пожимает плечами. — Я не понимаю.        — Закрой глаза, — рыжая послушно опускает веки. — Сейчас забудь обо всём. Забудь даже о себе. И слушай. Ты сможешь почуствовать его, будто я вожу им по твоей коже.       Штрих за штрихом — мягкое шуршание, на котором Матильда сосредотачивает своё сознание, пытаясь понять то, что понимает Элл, вызывает непроизвольные мурашки, проносящиеся по её телу, хотя в комнате температура не ниже семнадцати градусов тепла.        — Попробуй увидеть линии, которые я рисую, — голос Элл сквозь эту тишину показался нечётким, гудящим. — По звуку ты должна определить, какие они.        — Тонкие… — Матильда вслушивается в чарующий шорох, и в её голове будто выстраивается набросок, который сейчас находится на бумаге перед Элл. — Извилистые и лёгкие.        — Что ещё ты слышишь?       Харгривз чуть-чуть хмурит брови.        — Я слышу… твоё дыхание.       Элл улыбается.       Эскиз получается восхитительным, пусть и сделан на скорую руку. Элл даже сама приятно удивляется тому, как неожиданно хорошо у неё выходит. Она смогла уловить пропорции фигуры, верно поймала поворот головы, лежащей на подушке, её наклон.       Гулд наносит первые размашистые мазки толстой кисточкой — для фона. Светло-серые, неровные складки ткани возникают на бумаге, и тени, на тон темнее и холоднее их, и голубоватая влага, слегка размывающая их.       Элл водит кистью, скрывая красками линии карандаша, плавно выводя прелестные черты худого, прекрасно сложенного тела. Её живая муза, неподвижно лежа под лёгоньким покрывалом, следит за ней из-под полуприкрытых век и дышит почти незаметно. Она завораживает Элл, её эстетика акварелью растекается по бумаге, и нет более точного способа выразить все её высокие чувства к ней, чем так.       Ярко, нежно и открыто.       Она затаивает дыхание, проводя розовато-кремовые линии по контуру — угловатый подбородок, талия, сомкнутые бёдра, острые ключицы и небольшая впадинка между ними; округлые груди, выступающие рёбра, коричневые ореолы сосков. Она добавляет бледно-лилового, чтобы подчеркнуть скулы и веки, прямой нос и его скруглённый кончик. Миллиметрический, едва различимый изгиб губ окаймляется нежно-розовыми аккуратными мазками, также как и едва заметный румяцец на щеках.       В рыжие волосы, раскинутые по подушке и её худеньким плечам, вьющиеся у висков, она вплетает, словно ленточки, все пылкие оттенки, которые видит: охра, имбирный, коралл, у пробора — коричневатый и почти персиковый на кончиках. Несколько волнистых прядей волос должны выбиваться, для более естественного эффекта, покоясь на лице.       Веснушки она разбрасывает по огненными брызгами, они становятся похожи на искры. Они повсюду, как на звёздном летнем небе — в них всё лицо, шея, плечи, руки, они попали даже на живот. Рваными линиями она выводит брови, под тёмными ресницами едва различимы глаза — зеленовато-синие.       Блики придают картине больше объёма, Элл учитывает и солнечный свет, попадающий на тело, и картина приобретает также мягкие желтоватые оттенки. Она внимательно рассматривает Харгривз, чтобы уловить игру света и тени.       Пусть это и не совсем то, что требует композиция с натуры. Элл вкладывает в картину что-то своё, от сердца.        — Ты прекрасна, — вполголоса, словно зачарованная, произносит художница, на один раз задержав взгляд на ней дольше, чем требуется. Осекается, склоняется над мольбертом и надеется, что Мати не обратила внимания, не услышала.       Но краешком губ натурщица слегка самодовольно улыбнулась.

***

      Элл рисует её на перемене между парами.       У неё всегда с собой блокнот формата А6, наполненный случайными зарисовками — силуэты людей на автобусной остановке, быстрые наброски Башни Елизаветы, черты лиц, приходящие в голову спонтанно.       Ей не мешает гомон студентов колледжа вокруг, потому что она не слышит их. Для неё существует только карандаш, его тихий скрежет и любимый её сердцем образ, возникающий из рваных штрихов.       Она видит её в толпе у кабинета ректора, в какой-то компании. Матильда смеётся и строит глазки какому-то парню (кажется, это Пол, старший брат Тори), а Элл трепетно запечатлевает в блокноте её улыбку.       Зачёт по этюду был успешно сдан, и твёрдая пятёрка была выставлена в зачётную книжку.        — Элл, скажи честно, — сидя рядом на подоконнике, Тамара вертит в руках картину, написанную сегодняшним утром. С подозрением и уже заведомо правильными догадками всматривается в лик обнажённой рыжеволосой девушки. — Это Матильда?       В ответ Гулд только загадочно улыбается, так и не повернувшись к подруге.