Сказочники

Она не подозревает, какой силой на самом деле обладает, пока не остаётся один на один с богом из самой страшной сказки — двуличным и хитрым, чей лик меняется в зависимости от намерений. Через сны, через бесконечные Глубинные тропы кошмаров он тянет к ней чёрные лапы, обещая избавить от ядовитой песни, но Веланна — не наивная дева и знает, что скверна проникла глубоко в мясо и кости, в самую суть, отравила мысли и душу; хоть всю кровь слей — не поможет. Однако, как он и обещал, кошмары уходят — чтобы уступить место иным, где Ужасный Волк преследует её и норовит залезть в мысли, выманить из безопасного укрытия, утащить и сожрать с потрохами. Только напал не на ту: что не удалось Матери, Архитектору и преждевременному Зову, не удастся какому-то богу с манией величия. Командор и близкие друзья сохраняют видимость спокойствия, однако в Башне Бдения Веланна — единственный оставшийся эльф. С первых дней в ордене косые взгляды стали верными спутниками, но теперь ей куда проще и понятней в плену собственных грёз, чем в реальной жизни, где всё в одночасье запуталось, а годами выстроенное доверие мгновенно обесценилось. Вечно серое небо над головой куда темнее, чем прежде, ветер несёт тревожную весть о переменах с запада, и демоны, чутко реагируя на эмоции извне, царапают завесу в исступлении, предвкушая новый пир из человеческих жизней. Стражу внимание древних богов не в новинку, но Веланной интересуется чистый, самый настоящий эльфийский бог, не запятнанный скверной, зверь и создатель, обманщик и пресловутый мессия. Откровения теперь кажутся страшной ошибкой — то не шутка, не наваждение, он в самом деле реален. Натаниэль кривит губы в печальной полуулыбке, и до трепета в сердце, с тоской звучит его ласковое: «Моя леди», толкая в тень былой выдержки. Завеса застилает глаза и тянет сквозь сны самые драгоценные мысли, раззадоривает и сцеживает по капле ярость, надеясь одурачить. Никто, даже бог, не смеет лезть в её разум, а тем более — печально качать головой, будто знает её, когда Серанни тонкими, покрытыми струпьями пальчиками рвёт края снов и бросается к ней с гортанным воплем давно потерянной, преданной галлы. Веланне нет равных в бою, а в Тени её гнев плавит лириум до иссиня-чёрного; раз за разом она отражает волны атаки и ближе подходит к высокой, застывшей фигуре стража своего кошмара. Бог или нет, а здесь они равны, и демоны к нему липнут ничуть не меньше. — Привет, лысая башка, — устало бросает она по привычке, но потуги напрасны — он ухмыляется в ответ, словно фамильярность доставляет ему изощрённое удовольствие. Сердце сжимается от непрошенной параллели: когда-то то же пламя привлекало её в глазах Натаниэля, и защитная грубость лишь больше разжигала его интерес. Тот же огонь теперь прожигает ей грудь сожалениями: как же так вышло, что всё оказалось потеряно? Стоит вздох пропустить — и прежняя жизнь остаётся лежать под ногами осколками. Как Хранитель, Веланна знает, что каждый росток нужно поддерживать — будь то связи с теми, с кем живёшь бок о бок, или же память целой расы, — но она слишком горда, чтобы взять вину на себя. Из сотен правильных слов не произнести ей нужных. Так и всех эльфов роднит один изъян, один демон с непробиваемой шкурой и поросячьими глазками, общее на каждого проклятие ускользающей, но бесконечно желанной свободы. Если эльфы когда-то были подобны Фен’Харелу, то Веланна хочет вернуть утраченное и гадает, кто же создал его таким, древняя первородная магия ли наделила силой это гибкое тело или земля, что подарила миру Арлатан? В часы великих перемен и увядания эльфийской расы бог выпрыгнул прямиком из сказки, и мех на его смоляной шкуре блестит россыпью далёких, мерцающих для них одних звёзд. Бог определённо заслуживает место не только между строк, но и почётное — в качестве главного героя, ведь Фен’Харел больше не заложник домыслов, а творец печального будущего. У Веланны, самопровозглашённой сказочницы, на его счёт нет иллюзий: во имя высших целей любой бог, каким бы добрым и милостивым он ни был, через края жертвенной чаши прольёт слёзы ещё не рождённых детей. Как Страж, она знает, что богу можно пустить кровь, но стереть его из памяти куда сложнее. Фен’Харел оживает на страницах её сказок с первой кляксой, а до неё — через уста долийцев, в свитках и книгах, ныне обращённых в пепел временем и огнём шемов. Он прячется в тенях, кошмарах и самых ужасных мыслях, как скверна, глубоко в прогнившем естестве эльфов, и, если подумать, иного бога они не заслужили. Их раса вырождается, хотя, казалось бы, и некуда дальше. Уже совсем скоро, в меньшинстве, в отчаянии, у них останутся силы на один лишь смертельный рывок; цепи перекуют в мечи, а оковы — в наконечники стрел с загнутыми крюками, что рвут куски мяса при попытке извлечь их из раны. Таков будет последний ответ — Веланна бы присоединилась к войне в той, другой жизни. В Тени Фен’Харел такой же, как она — размытый, нечёткий, будто мираж, порождённый испуганным разумом. Контуры распадаются и собираются вновь, меняя форму, но сохраняя цепкий звериный взгляд. Смотреть ему в глаза — самое большое испытание в жизни Веланны, но теперь, благодаря природной упёртости, она знает, что не звёздами усыпана волчья шкура, а прахом, перемолотыми в песок костями. Он прячет за пазухой воспоминания давно канувших, над головой разрываются крики умирающих, а в глазах читается боль смертей предстоящих. Кровь на тонких губах вспенилась и застыла тонкой плёнкой — Веланне неведомо, своя она или чужая, но зрелище всё равно жалкое, как и его усталый шёпот: — Мы нужны друг другу. — Мне — точно нет, отвали, — выпаливает она, даже не думая о последствиях хамства Ужасному Волку, а проснувшись, хватается за перо, чтобы излить свою ярость на бумаге. Только полно сказок об эльфах, которых зло проверяет на прочность — сам Фен’Харел обычно и выступает в главной роли, демоны или же хитрые собратья, — и Веланне, пробуждающейся изо дня в день под гром навязчивого шёпота порождений тьмы, знакомы их чувства. Кому, как не эльфам, знать о благословении, добытом ценою тяжких испытаний? Теперь командор не пускает её далеко, будто Веланна в любой момент, выйдя за ворота, может передумать и навсегда раствориться в мятежной армии Ужасного Волка. Куда дальше она уходит каждую ночь, но ему об этом знать не положено. — Стражи-эльфы тоже ушли, так зачем я тебе? Для завершённости? — сложив на груди руки, Веланна со скепсисом оглядывает своего ночного гостя, что опирается грузно на посох и усмехается. Её прямота неприступной скалой выступает против извилистого потока его высокопарной лжи, а вместе они, напополам — две противоположности целого. До омерзения романтичная выдумка. Вряд ли существует нехватка одухотворённых, безумных проповедников: паства у Фен’Харела многочисленная, преданная, и если верить слухам, ему не впервой поднимать на мятеж угнетённых. Однако теперь он холоден — призрак прошлого, плоть от плоти молодых, полнокровных звёзд, навечно одинокий и лишний в их эре старости. Не понять ему тех, кто отдавал кровь поколениями, вырождался и мельчал, устремлялся в леса, чтобы выбрать смерть по вкусу, или же своими руками подрубал корни под ногами, обрастая мягкой шемленской кожей. Не замечая даже за собой, Фен’Харел называет свой народ не иначе как «они», будто общая кровь с ними — чья-то глупая шутка: — В их рядах достаточно воинов, кузнецов и рабочей силы; мечтателей полно, но все они — что разбитые чаши. Мало вдохновителей, но таких, как ты, ни одного, — его на самом деле забавляет её удивление. Здесь, в Башне Бдения, почти все лишены глаз и ушей, но монстры ведь не исчезают, если перестать обращать на них внимание. — Они пересказывают истории, которые весьма меня заинтересовали, и найти их автора оказалось несложно. Как волчица, Веланна мягко ступает по Тени, обходит своего наглого гостя по кругу, не разрывая взгляда, фыркает, словно всё-то уже понимает. В ней восхитительным образом сочетается всё, чего лишил себя эльф по имени Солас — той стороны чувств, что делают сердце горячим, ярким, порочно-наивным и в то же время живым до восхитительного трепета. Только Веланне по силам вдохнуть душу в жилистую, гибкую плоть, даровать крови смысл куда больший, нежели считают Магистры. Она, а не бог, оберегает историю эльфов, но, в отличие от других Хранителей, изящно вплетает строгие факты в близкие по духу образы; приукрашивает, но дарит мораль для юных умов и находит слова, чтобы ворваться в сердце и укрепиться там тревогой иль надеждой. Народ без прошлого, без легенд о подвигах, мудрости и жертвенности обречён стать лишь отколотой частью чего-то большего — и бог, проспавший несколько веков, первым делом цепляется за сказки, как за нити к прошлому. Фен’Харел хочет, чтобы Веланна исполнила свой долг и преподнесла сердце его — давно покинутого, уже незнакомого — народа на раскрытых ладонях, ключ к оживлению древнего спящего, но по сути — мертвеца. Всё в ней намешано гармонично: проклятое семя скверны распускается в сердце лепестками самопожертвования и одаривает тягой к жизни, коей не было прежде, а яростная любовь волчицы не допускает равнодушия. Хранителю же привычны вопросы, на которые даже Фен’Харел, свидетель заката, не всегда готов дать ответы. Осиротевшему народу нужны бог и цель, но больше — мать, подходящая духу мятежного времени, где честь и доброта годятся лишь на щепки для жертвенного костра. Однако она всё равно не сдаётся — только дразнит, испытывает нити лжи на прочность, не думая пока шевелиться, дабы не попасть в её сети. — Я должна убивать Древних богов, забыл? — Осквернённых, Архидемонов, — поправляет он, как и положено зануде, затем строгий взгляд пронзает её до костей, — это огромная потеря, но больше никаких смертей не будет. — Прагматичный, до тошноты, — чтобы её позиция точно отражалась, Веланна демонстративно высовывает язык и подносит два пальца ко рту. Он даже бровью не ведёт. — Я заключал союзы куда менее надёжные. Ничто в мире не совершенно, к моему глубочайшему сожалению. Он говорит, что Хранитель без клана — точно лист без древа, что скверну можно задушить, и даже Тень не сможет властвовать в его новом прежнем мире; говорит, что предначертанного не изменить — нужно лишь набраться терпения и пробудить то, что в веках потеряно. Однако каким же Хранителем она станет, если поверит на слово богу обмана? С детства каждому эльфу твердят: как бы убедительно ни звучали его слова, заткни уши и делай наоборот — а назло поступать Веланне не впервой. Только, видно, забыл её народ, чем чреваты сделки с самым коварным на свете лжецом, пусть и прячется тот за личиной родной, добродетельной, прикрываясь обещаниями о славе и бессмертии. Более мерзкое предательство не вообразить даже сказочнице. Он морит её сомнениями, злит назло и потешается, когда Веланна легко срывается; ласково улыбается и соглашается, когда ей нужно остыть, а Тень кипит вокруг них в ожидании развязки. У каждой истории есть главный герой; их тяжкое время — не исключение. Лишь глупец смеётся над сказками, мудрый же видит в них силу. Даже святая пророчица, обращенная в пепел, опозорена, извращена ради личной выгоды теми, кто клялся почитать её имя. Не меч, а перо творит будущее — правду лживый бог не вымолвит, но Веланна всё равно её слышит через гулкое, липкое эхо Тени. Это так типично для их расы — молчать о самом важном. — Ты прав, вечно сидеть в своей раковине невозможно, но вот беда: я обещала командору, что больше не стану убивать шемов. Они мне даже нравятся. Немного, — она жеманно стягивает губы в тонкую линию, не желая показывать истинные чувства тому, кто их не достоин. К счастью, её собеседник улавливает суть даже из грубых шуток. — Благодарю за подсказки, куда следует двигаться. Теперь, когда Огрен скажет, что я бумагу мараю, буду крыть спасением мира. Лицо Фен’Харела омрачается, искажается злобой, демонстрируя поганое звериное нутро, но голос его всё же сильверитово-холоден: — Я легко потушу эту искру и тебя вместе с ней. Одумайся, зачем сочинять, если некому слушать? Тот же неверный выбор сделали эльфы, недооценили вес истории и сбросили, сменив его на хомут. — Тогда я дождусь того, кто будет готов, — Веланна поднимает глаза, и вмиг озарение накрывает горячей волной вдохновения. Она хищно улыбается, когда пророчит богу гибель. — Да-да, где-то сейчас поднимает голову новый герой. Он ещё растерян и беспомощен, но при поддержке друзей и соратников станет тем, кто остановит тебя, Ужасный Волк, ибо правил сказки не изменить, как бы ни силился ты переписать их. Усталый вздох колышет Тень, и в чистовой версии сказки Веланна ни за что не напишет о горечи корня смерти на языке под его прощальным взглядом, где плещется боль, но не та, что кормится гневом. Она предстала перед ним ни с чем, лишь с той верой в сердце, которой научили, но расстаётся пустой, будто что-то здесь в Тени оставила. Верно она кровь из чаши пила, хоть и чувствует через годы привкус тлена, сторону выбрав ничью, ото всех сокрытую в тени. Власть ей чужда, как и слава в ореоле всеобщей любви — Веланне не хочется ни к богу, ни к Инквизиции: и те, и другие вынудят руки замарать кровью, что хуже всякой скверны в кожу въестся. Ей хочется только в мире жить, слушать шелест грозных волн на Штормовом берегу и коротать вечера за письмом, за сказками, которые не пригодны ни для смерти, ни обмана. Нужно лишь дождаться такого же, как она — дерзкого мечтателя, а там и бог, глядишь, успокоится, вернётся на страницы её книги без страшной кровавой корки на острых зубах, перестанет пугать безумной одержимостью… Вернётся к ней. Сны отныне пусты, а значит, Веланна на верном пути.