Особенная

Ваня шла по темным коридорам, напрягаясь около каждого дверного проема. Даже закрытые двери комнат пугали её, поэтому она чуть опускала голову, поднимала плечи и делала шаг чуть быстрее, проскакивая мимо. Пятый шёл за ней и наблюдал за всеми этими переменами. Он не боялся дверей и тех, кто мог быть за ними, но переживал, что их застукают. Даже не за себя – тут он договорится. За Ваню. Он угадал пункт назначения. Они вышли к теплице, где стоял неуклюжий шалаш из подушек, простыней и палок. ‒ Это же Первого и Третьей, ‒ сказал Пятый, сунув руки в карманы. ‒ Лютера и Эллисон, ‒ кивнула Ваня, игнорируя, что Пятый всё ещё не называл их имена. Пятый и бровью не повел. Он обошел ненадежную конструкцию, оценивая её. В итоге он, видимо, пришел к выводу, что это не худшее произведение, но могло быть лучше. Ваня слабо улыбнулась. ‒ Они могут узнать, что мы тут были и вряд ли им это понравится, ‒ заметил Пятый. ‒ Ну и ладно, ‒ тихо сказала Ваня, снимая с плеча сумку и футляр от скрипки. Пятый не ответил. Он взглянул на Ваню, которая сгорбилась, постаралась уменьшиться, чтобы стать незаметной. Недавно она застукала Лютера и Эллисон, о чем по звуку узнала вся академия. Эллисон демонстративно игнорировала Ваню и периодически кидала саркастические комментарии. Ваня то ли злилась, то ли обижалась, но в любом случае пришла сюда явно не просто так. Может это была своеобразная и непонятная месть. Черт их разберет, этих девчонок. ‒ Хорошо, надеюсь, отцу не придет в голову, что ещё одни его дети устроили здесь рандеву, ‒ сказал Пятый, усаживаясь на подушку. Он хмуро попытался сделать занавес из простыней удобней и поправить его, но не вышло. Мальчик вздохнул, поджав губы. Ваня всё ещё не поднимала взгляд. ‒ Я принесла перекусить, ‒ тихо сказала она. Пятый вдруг заметил, что у Вани покраснели уши. Девочка достала из сумки завернутые бутерброды. Пятый потянулся за ними и задел бутылку газировки, которая упала и покатилась. Звук казался оглушающим в неловкой тишине. ‒ Они с зефиром? – удивился он, повертев в руках слегка смятый бутерброд. Ваня наконец подняла голову. ‒ Я решила поэкспериментировать, ‒ сказала она без улыбки. Пятый невнятно промычал в знак понимания. Он всё ещё рассматривал это произведение кулинарного искусства и не мог понять, что вообще сподвигло девочку объединить арахисовую пасту и зефир. ‒ Я могу играть, пока ты ешь, ‒ сказала Ваня. – Я попыталась написать кое-что. Пятый с недоверием откусил бутерброд. Вкус ему понравился, поэтому он немного расслабился и кивнул. Ваня встала и начала приготовления. Вряд ли отец услышит их здесь. Но всё равно сама идея казалась сумасбродной. До ужина оставалось не так много, а Пятый просто самовольно сбежал с тренировки. Правда, отец не утруждал себя остаться до конца их тренировок, особенно в последнее время. А Ваня всё равно должна была упражняться в игре на скрипке. Правда, с Грейс, но она смогла отпроситься. Пятый думал, что будь их мама настоящей женщиной, то она бы что-то заподозрила. А может она и подозревала, но не видела смысла говорить об этом. Возможно, в ней было больше человеческого, чем они все думали. Ваня неуверенно развернула мятые листы бумаги. Потом глубоко вздохнула и начала играть. Неуверенно, тихо, иногда фальшиво, но играть какую-то собственную мелодию. Пятый слушал. Он не интересовался музыкой или поэзией так, как точными науками. Всё-таки его идея о путешествиях во времени осуществима только если знаешь все нюансы, а увертюры и сюиты тут мало чем помогут. Ради Вани он слушал её музыку. Это были не гениальные произведение или невероятно виртуозная игра. Ваня играла, как полагается играть девочке-подростку, которая только учится. К сожалению, Пятый чувствовал, что она всегда будет играть по-обычному. Не как гении или таланты, а как человек, который научился играть по всем правилам, ставит пальцы куда надо и двигает смычком с нужным нажимом. Ничего экстраординарного. Разве обычным быть плохо? Пятый закрыл глаза, слушая неровную и сбивчивую мелодию. Ваня играла просто, но от себя. В резких нотах и переходах слышалась обида и злость, а в плавных переливах – редкое спокойствие. Она играла не для себя, а про себя. Её рассказ был для Пятого. Когда он это понял, то почувствовал, как предательски горят уши. Намного легче прочитать дневник, который каждая девочка наверняка прячет под подушкой. Было бы не так откровенно, как музыка. Но Пятый знал, что дослушает. Он не имеет права прервать её, потому что она волновалась, тревожно дышала, когда сбивалась и нервно поджимала губы. Ей хотелось говорить, но в этом доме нельзя лишний раз открыть рот, чтобы не получить в ответ что-то обидное, острое и колкое. А Ваня была из них самой слабой, незащищенной от всего вокруг. Она говорила меньше всех, а если и говорила – её никто не слышал. Пятый обязан услышать её сейчас, потому что в этом было что-то близкое, доверительное, почти интимное. Записи из дневника забылись бы, стерлись, заняли бы собой лишь один вечер. Неровное звучание мелодии проникало в Пятого, поэтому он знал – он будет помнить это до конца дней. Своих, чужих, этой несчастной планеты. Пятый всегда поражался глупой и странной интрижке между Первым и Третьей. В ней всё было детским, смешным и несуразным. Но сейчас он сидел в этом же хрупком шалаше и слушал Ваню, которая играла только для него. Было ли это глупее и смешнее? Было ли это по-детски? Пятый не знал, но понимал, что для Вани это другое. Она наизнанку выворачивает себя, дарит, отдает, как этот нелепый бутерброд. Она сама будто из таких же неподходящих друг для друга вещей. Как будто она сама неподходящая вещь. Пятый открыл глаза, взглянув на Ваню. Она доигрывала, сводя мелодию на нет, делая её едва слышимой. Будто она сама растворялась. ‒ Это красиво, ‒ надломанным голосом сказал Пятый, а потом прочистил горло. – Красиво. Ваня стояла перед ним и ждала чего-то. Будто суть была не в этой похвале. ‒ Я думаю, я посредственность, ‒ сказала она спокойно. Пятый молчал. ‒ Если бы у меня был талант, то я бы уже показала это, ‒ Ваня начала убирать скрипку. – Хоть какой-нибудь. Но я не особенная, сам знаешь. ‒ Ты особенная, ‒ вырвалось у Пятого, но он не смутился своих слов. ‒ Никто из нас не умеет играть на скрипке. В принципе. Ваня сдавленно усмехнулась и забралась в шалаш. Их плечи соприкасались и в последний раз они были так близки, когда вместе были в библиотеке. Почему-то сейчас эта близость значила больше, а отстраняться не хотелось. Тем более никто не видит. ‒ Вы умеете много всего другого, ‒ сказала она, беря оставшийся бутерброд. ‒ Но не играть на скрипке, ‒ сказал Пятый, взглянув на неё. Ваня повернулась к нему, устало вздохнув. Уголки её губ всегда были опущены, а взгляд казался то ли опустошенным, то ли грустным. Она даже в глаза редко смотрела и поднимала голову. Пятый аккуратно рукой стер арахисовую пасту под губой. ‒ Они тут наверняка целовались, ‒ вдруг сказала Ваня. ‒ Хочешь попробовать? – спросил Пятый, даже не улыбнувшись. Где-то здесь следовало засмеяться или смутиться. Так бы сделали Лютер и Эллисон. ‒ Я могу научить тебя, ‒ сказала Ваня, дожевывая бутерброд. ‒ Целоваться? – уточнил Пятый. ‒ Играть на скрипке. У тебя бы вышло. Или, возможно, тебе бы подошло фортепиано. У тебя длинные красивые пальцы. Пятый посмотрел на свои пальцы. Ваня подставила свою руку, не касаясь его. Её пальцы были меньше и короче. Пятый аккуратно коснулся её ладони. Девочка тут же убрала руку, пытаясь вновь сжаться и спрятаться. ‒ Я не хочу, ‒ сказал Пятый после небольшой паузы. ‒ Но ты бы наверняка смог, ‒ заметила Ваня. – Ты талантливый. ‒ Я бы хотел, чтобы ты была особенной, а твой талант – действительно стоящим. Ваня нахмурилась, не понимая, о чем он говорит. ‒ Мы все какие-то неправильные, противоречащие здравому смыслу. Какие-то ошибки, неисправности. А ты – самая настоящая, не нарушающая элементарных законов физики. Пятый взглянул на Ваню, которая обняла колени и положила на них голову, глядя на мальчика. ‒ Я бы хотел, что бы ты была именно такой – правильной. Это делает тебя человеком. Ваня прикусила губу, отводя взгляд. Они сидели какое-то время в молчании, прислушиваясь к звукам вокруг. Слышались звуки из академии, сквозь окна пробивалось закатное солнце и скользило лучами по теплице. Все постепенно погружалось в оранжевое марево вечера, постепенно угасая. Они не хотели ни говорить, не уходить. Здесь вся их жизнь казалась далекой и нереальной, но близилось время ужина. Возвращение было неминуемым. ‒ Мы вернемся сюда? – спросила Ваня. ‒ Я с радостью послушаю, как ты играешь на скрипке, ‒ ответил Пятый. Ваня ничего не ответила. Они собрали вещи и ушли также тихо, стараясь как можно быстрее прийти на ужин и не вызвать подозрений. Ваня боялась дверных проемов, а Пятый шел позади. А темные коридоры казались ещё более ненавистными. ‒ Я не особенная, ‒ повторила Ваня у дверей своей комнаты, не поворачиваясь к Пятому лицом. ‒ Если по меркам отца, то да, ‒ сказал Пятый спокойно. Он заметил, как Ваня напряглась. ‒ Но ты никогда не спрашивала, что значит особенный для кого-либо из нас. Если не заметно, то мы редко соглашаемся с отцом. Ваня обернулась, но Пятый уже уходил. Он даже не обернулся и не помахал рукой. Девочка вздохнула, опуская взгляд. Они редко с Пятым так долго находились вместе наедине, но она дорожила каждым таким мгновением. «Я спрошу его, - сказала себе Ваня. – Завтра, после завтрака. Я спрошу».