Кровь и кость

То, что Кёрз кусался, никого не удивило бы. Его подпиленные гниющие зубы были предназначены именно для этого. Но то, что Сангвиний укусил его в ответ — вот это оказалось неожиданностью. Сангвиний сделал это не для того, чтобы показать, что может отплатить его же монетой, не чтобы показать, что он — тоже воин, и лучший из них, и даже не потому, что ему нравилась грубость. Он кусался, как животное, словно Кёрз был мясом, которое он хотел разорвать на части. Кёрз не знал страха — тем более, страха смерти, — и позволить своему брату вырвать ему горло — в особенности этому совершенному, ангельскому брату — было бы восхитительно ироничной гибелью. И потому он засмеялся, хотя и видел, что Сангвиний не замечает его насмешки — и, похоже, не слышит вовсе ничего. Кёрз не привык оставаться позади, когда нужно было причинять боль или доказать, что он ничем не уступает противнику. Он самозабвенно вцепился в крылья Сангвиния. Вырывать перья оказалось нелегко — они сидели глубоко и держались крепко; после них оставались рваные дыры в коже и мышцах крыльев, сломанные маленькие косточки внутри. Он поднес ко рту окровавленный комок перьев и мяса. Вкус был отвратительным, в точности как тогда, когда он ел голубей на Нострамо — но, в конце концов, эффект был важнее. Ему тут же пришлось вспомнить, что крылья — тоже оружие: раскрывшись с резким хлопком, крыло сломало ему руку, закинутую за спину Сангвиния. Но боль была восхитительна — и сделалась еще лучше, когда Сангвиний рассек его грудь, разрывая плоть от плеча до грудины. Как прекрасен был его брат — никакие рубины, которыми он украшал себя, не смогли бы сравниться с этим: с кровью, стекающей по его спине, забрызгавшей волосы, капающей с подбородка, когда он пил кровь Кёрза точно так же, как пьют воду умирающие от жажды.Острые клыки Сангвиния рвали артерии быстрее, чем регенерация примарха позволяла им стянуться, и он жадно присасывался к ранам. — Что ты видишь в моей крови, брат? — спросил Кёрз, пусть и не ожидал ответа: ему слишком хорошо было знакомо это безумие. — Тебе нравится? Он даже не мог представить, что заставило его брата-ангела превратиться в такое — почти что в животное, в раба собственной ярости, ненависти и голода, — но зато насколько же оправдывало это его собственные деяния. Все они были прокляты, все до единого. Что же такое, на самом деле, был их отец, если Его сыновья все оказались чудовищами? Кёрз потянулся вниз, разрывая то немногое, что осталось от одежд Сангвиния. Брат нависал над ним, прижимая к земле своим весом, но Кёрз не собирался сражаться с силой — ни силой, ни хитростью; к чему, если он был ровно там, где хотел? Он чувствовал напряженный член Сангвиния, прижимающийся к нему — и в самом деле, разве мог гормональный отлик одного рода желания не спровоцировать и другое? Кёрз обхватил его ладонью, впиваясь когтями. Сангвиний толкнулся ему навстречу — нетерпеливо, жадно, требовательно. Боль и кровь — вот всё, для чего Кёрз был создан, и похоже, что у них с Ангелом было больше общего, чем только тяжесть судьбы и предвидения. Он давно уже перестал сдерживаться, будучи тем, кто он есть, и теперь, видя Сангвиния таким — кончающим в его окровавленной руке, с клочьями мяса в зубах, — он видел, что они с братом похожи до неразличимости. Единственное, что было лучше этого, — думал Кёрз, когда гораздо позже на мгновение очнулся от исцеляющей комы, — то, как Сангвиний закричал в отчаянии, когда рассудок вернулся к нему и он понял, что же сделал. Да, Кёрз был сломан сам, но в случае его брата он, пожалуй, не возражал, если бы этот миг разрушения длился вечно, и тот никогда бы не принял свою истинную суть. Это было прекраснейшим из зрелищ, и Кёрз улыбнулся через разбитые зубы, наслаждаясь трагедией.