утенок

-…и воспитатель бан обязательно-обязательно меня похвалит, да? — уджин выныривает из своих мыслей, едва только малыш сползает со стульчика и подходит к нему. — конечно, сынмин-а, ведь ты у меня самый лучший! у уджина уставшее, изможденное лицо, под глазами глубокие тени, а на острых скулах натянутая тонкая кожа. у уджина в мыслях хаос, а в сердце чёрная дыра, но на руках — маленький ребенок, которого теперь нужно беречь, растить и дарить всю любовь, что ещё осталась у него внутри. — ты готов, сынмин-а? — парень поправляет на мальчике ярко-желтый плащик, вручает зонт и протягивает руку. ладошка малыша тонет в его, тёплой и сухой, и уджин невольно слабо улыбается — хотя бы сынмин у него остался. на улице ливень и гроза, и ребёнок, кажется, умудряется даже в резиновые сапожки набрать холодной воды из луж, пока они бегут к машине, и уджин устраивает мальчика в детском кресле. сынмин всю дорогу водит тонкими маленькими пальчиками по мутному, запотевшему стеклу и рассказывает-рассказывает-рассказывает что-то о новом воспитателе, который, кажется, за два дня успел влюбить в себя всю детвору в саде. уджин слушает краем уха, а на деле вспоминает все подробности контракта, который, по хорошему, сегодня они должны заключить. то, что происходит после, многие называют судьбой. уджин предпочитает другое, более емкое, название: пиздец. воспитатель бан смотрит в его глаза, и парень видит в чужом — когда-то родном — взгляде тонны нежности и любви. «так не бывает», — вопит сознание, и как раз после этого из-за спины уджина выбегает вперевалку, как утёнок (будем честными, в ярко-желтом плащике он жуть как на него похож) сынмин. — воспитатель бан! — мальчик тут же виснет на чужих руках и улыбается ярко. уджин мельком целует племянника в макушку, ставит на скамейку рядом с воспитателем детский рюкзачок и позорно сбегает. весь день в голове уджина вместо цифр и отчётов далекое лето пятилетней давности, счастливое и беззаботное. они с чаном любили, мечтали и… уджин с резким хлопком закрывает папку и зарывается ладонями в волосы, едва слышно рыча. хватит, довольно, он поступил в университет далеко от дома, у него престижная работа, а те отношения, то счастье… они ведь были неправильными? он ведь правильно тогда поступил? в памяти снова всплывает лицо чана: угловатое, с потухшим взглядом и горькой улыбкой в уголках губ. уджин даже не дал ему слова сказать — ушёл сразу после отрывистого " я не хочу больше с тобой встречаться». звонок телефона застает его в дверях конференц-зала: контракт успешно заключен, а вечером намечается вечеринка по этому поводу, и уджин уже думает над тем, как бы попросить соседскую бабушку сон посмотреть за сынмином… номер на экране неизвестный, парень чуть хмурится, принимая вызов, и дыхание сбивается после первых же слов: — я знаю, что ты не особо рад меня слышать, но у сынмина высокая температура, сестра из сада не смогла её сбить, и я с твоим племянником сейчас еду в больницу. уджин замирает на секунду, торопливо спрашивает номер больницы и почти бегом идет к лифту. чан встречает его в коридорчике, узком и тёмном. его трясёт слегка от волнения, волосы растрепаны, и уджин, несмотря на все волнение, чувствует, как его затапливает волна необъяснимой нежности. — сынмин в реанимации, — голос у чана хриплый, он с трудом поднимается на затекшие ноги и трет красные глаза (уджин мягко улыбается, вспоминая, каким эмоциональным бан был раньше, наверняка и сейчас такой же остался). — я уже здесь, так что… ты должен идти, наверное? я благодарен за сынмина, но у тебя там наверняка… семья ждёт? — уджин чуть отступает в сторону, словно пропуская, а у чана от этого жеста словно башню рвет: он толкает старшего к стене, припирает всем телом, громко кричит в лицо и плачет от своих же слов. о ненависти из-за того ухода, о том, что переживал эти годы, о том, что хрен чертов ким уджин куда денется теперь, спустя все то время, что чан из-за него терпел одиночество и боль. уджин слушает и не слышит. улыбается, как чумной, протягивая ладонь вперёд и касаясь кончиками пальцев чужой щеки. чан все такой же тёплый и мягкий, уджина откровенно ведёт от него такого, он плюет на все, обхватывает лицо ладонями и целует. внутри разливается ощущение правильности, парень замирает на секунду, глядя как удивлённо округляются глаза бана, и тихо выдыхает, когда тот прикрывает глаза, позволяя что угодно. у чана в животе давно умершие бабочки оживают и щекочут внутри до едва сдерживаемого счастливого смеха, а уджин думает, что больше не позволит никому лишать себя счастья. никому — значит и самому себе…