Благими намерениями

— Это ж дитё! — изумляется Джером, когда Тео, лучась пафосом, предъявляет им с Барби фотографию, кого надо будет убивать. Тео картинно поднимает бровь: — Для тебя это проблема, Джером? — Я похож на человека, у которого есть проблемы? — парирует Джером, надевая лучшую из своих улыбок. — Просто интересно — когда и чем тебе мог успеть насолить младенец? — Ему тринадцать. И это долгая история, восходящая… Так, понятно, дальше можно уже не слушать. Лучше ситуация выглядеть всё равно не станет — какую бы фигню там ни сотворили его предки, мелкий-то Уэйн почему должен за них отвечать? Хотя, конечно, это Готэм. Здесь никого никогда не волнует, виноват ли ты в чём-либо. И пререкаться с очевидным фанатиком-Тео смысла нет. Но вот напакостить втихаря, пожалуй, можно и попытаться… Мелкий Уэйн действительно мелкий, даже держать неудобно, того гляди — сломаешь раньше времени! Но держится он, хоть и перепуган до полуобморока, отлично, и Джером, улучив момент, шепчет ему на ухо: — Если выживешь, малыш — не верь Галавану. Тёмные глаза взблескивают удивлением и недоверием — но тем дело и кончается, потому что дальше в игру вступает, собственно, Тео. И показывает себя как полная сволочь, лжец и манипулятор. Ещё и речь толкает, скотина. Очень жаль ему, ага… так не должно было случиться, конечно… Падая в темноту, Джером жалеет только о том, что не почуял знакомую породу раньше. Без ножа бы обошёлся, одним выстрелом, чтоб уж наверняка…

***

После воскрешения в голове натурально каша, в чём Джером честно сознаётся, чтоб уже-не-такой-мелкий Уэйн не питал иллюзий. — Последнее, что я помню — как собирался тебя убить. Уэйн невозмутим, как памятник, будто не у его горла нож. — Ты имеешь право забрать мою жизнь, — соглашается он. Джером роняет челюсть — такого ему точно ещё не говорили. А Уэйн продолжает: — В конце концов, однажды ты почти спас её. — Че-го?! На губах Уэйна проступает едва заметная улыбка. — Я мог бы тебе рассказать. Если и после этого ты будешь хотеть меня убить — я не стану сопротивляться. Но… не думаю, что тебе понравится делать это здесь. Без зрителей, без декораций… Ты же артист, а я не последняя величина в Готэме. Моя смерть не может просто остаться за кулисами. Джером грозит ему ножом. — Солнышко, я прямо слышу, как ты тянешь время. Но… чёрт, ты меня заинтриговал! Эй, все! Найдите-ка чем завязать его сиятельству глаза. Устроим шоу… Уэйн действительно говорит. Спокойно и обстоятельно, как заранее готовил, но у Джерома чутьё на лжецов, и на Уэйна оно молчит гробовым молчанием. Да и история… нарочно такие не придумывают. Нарочно придумывают скучное и обыденное, что легко представить в реальности. Но жизнь — сумасшедшая штука, сюжеты порой подсовывает хлеще любого романа… — Теперь понимаешь? — спрашивает-утверждает Уэйн. В тишине зеркального лабиринта только они и их многочисленные отражения, а Уэйну чертовски идёт этот грим, что, вообще-то, не способствует думанью головой. Но тут много думать и не надо. Поэтому Джером кивает и ждёт продолжения. — Тебе не нужно было меня убивать тогда. И тебе не нужно никого убивать сейчас. Сдайся, и мы вместе придумываем, как тебе помочь. — Стоп-стоп, вот тут притормози, малютка-конкистадор. Ты серьёзно? — Серьёзно — что? — Хочешь сделать из меня хорошего парня? Я прикончил своих предков, напоминаю. И это были лучшие дни в моей жизни. Уэйн смотрит на него, и, кажется, вот это и называется «видеть насквозь». — Значит, у тебя была очень плохая жизнь, — говорит он, уверенно и тихо, и — это что ещё за выражение в его глазах — сочувствие?.. Джером хватает воздух, как от удара под дых. Да лучше бы и правда ударил! Но Уэйн не делает ничего, только стоит и смотрит, не ровен час, нимб над головой зажжётся, и Джерому ничего не остаётся, кроме как натянуть гиенью усмешку и отпустить шуточку, от которой у мальчишки напротив опасно потемнеют глаза и сожмутся кулаки. И вылетит из головы вся эта душеспасательная чушь. …Всё веселье уже традиционно портит полиция. Джером помечает себе прикончить Джима Гордона, как только удастся слинять из психушки, но застревает в оной неожиданно надолго и почти добровольно. Врачи кормят его завтраками на предмет исцеления, но с каждым новым приступом становится всё яснее, что рано или поздно — и скорее «рано» — никакое завтра уже не наступит. Воскрешение в подпольных условиях ещё никому не пошло, ха, на пользу, и Джером жалеет, что просто бросил Дуайта на заминированной электростанции. Чёртов фанатик испортил, что только мог, за такое полагается умирать медленно. Пятна крови красиво смотрятся на белом… Переворошённая электричеством память давно восстановилась. Джером знает, что мелкий герой Брюс Уэйн действительно ему не врал, а ещё — что он был прав, говоря, что Джерома попросту использовали. Причём, если так посчитать, дважды. Но Тео Галаван ещё более мёртв, чем Дуайт, а неотомщённая обида свербит, донимая хуже скуки. Гипнотизируя взглядом не особо белый потолок палаты или разрисовывая выпрошенную у жалостливой медсестрички тетрадку, Джером ждёт прихода вдохновения и надеется, что оно снизойдёт раньше Костлявой. В кой-то веки ему везёт — так и случается. Сквозь толпу вымахавший уже выше Гордона Уэйн шагает так красиво, что хоть не смотри. Дорогой и любимый братец отстаёт, да и выражение лица «я драма-квин, меня достали» его не красит. Джером мурлычет в микрофон приветствие и получает игнор. Джером подскакивает к краю сцены и подаёт подошедшему первым Уэйну руку, но тот отталкивает её и шипит «какого чёрта ты творишь?!», испепеляя Джерома восхитительно гневным взглядом. — Потом расскажу, — обещает Джером. А пока наступает время офигительных историй, и он вдохновенно несёт чушь пополам с правдой, какой-то частью себя надеясь, что Уэйн снова проявит своё супер-понимание и уловит суть, но мальчишка, кажется, слишком занят попытками успокоить Джеремайю взглядом. Спелись уже, голубки. Хотя этого стоило ожидать — — Мы же одинаковы. Только Джерри отглажен и отутюжен, умеет и любит производить впечатление невинной овечки, ну и да, малость гений по всякой научной части — кто бы устоял? Досадно, конечно, но на пороге смерти передел игрушек не устраивают. Чёрт с тобой, золотая рыбка. Уэйн остаётся тебе, только никто из вас этому не обрадуется.

***

Джером мёртв. Сорвался с крыши, хотя мог бы позволить Гордону себя вытащить. Звучит как самоубийство, и Брюс стоит перед телом, не уверенный в том, что чувствует и что должен. С другой стороны улицы нечитаемо смотрит старший Валеска. (На самом деле Брюс понятия не имеет, кто из них старше, но кажется, что Джеремайя. Может, из-за очков, может — потому что первое впечатление о Джероме составилось, когда тому было восемнадцать, и он с чего-то решил сыграть против своего покровителя. Брюс до сих пор не знает, с чего. Зато знает, что должен даже больше, чем жизнь, ведь речь шла о сохранении всего наследия его семьи. И что ему стоило проявить больше участия в судьбе Джерома, когда того вернули в Аркхэм. Но… Уже не важно, наверное. Помогать нужно живым.) — Мистер Валеска… Учёный оборачивается, выражая лицом непонимание. Брюс набирает воздуха и отчего-то вспоминает зеркальный лабиринт. — Я действительно думаю, что ваша работа очень важна для Готэма. Позвольте мне… Посылка якобы из Уэйн Энтерпрайз приходит Джеремайе тем же вечером, и он, разумеется, её открывает. — Мой брат был одержим идеей доказать тебе и всему Готэму, что он самодостаточен как злодей. Эта тетрадь — свидетель его нелепых попыток изобрести нечто свежее и оригинальное без подсказки со стороны кого-либо более опытного… Брюс белеет хуже вдохновенно льющего яд по близнецу Джеремайи. Но каяться и мечтать отмотать время назад поздно. Теперь уже совсем.