Монолог

      Деревянная дверь со скрипом отворилась под напором тяжелого сапога, после чего, прямо с порога послышался слащавый голосок юноши, ворвавшегося внутрь с порывом тёплого весеннего ветра: — Даоцзан, я вернулся и принёс тебе немного овощей и фруктов! — Сюэ Ян поставил наполненную доверху корзинку на стол, — Сегодня так душно, ты и представить себе не можешь. А я еле отвоевал на рынке это спелое помело у того наглого соседского мальчишки.       Слова юноши были пропитаны гордостью от собственной смелости, — с чем было не сравниться другим, — от чего уголки губ непроизвольно потянулись вверх, оголяя маленькие аккуратные клыки. Чэнмэй расправил полы одежд, игриво о чём-то задумавшись, словно вспоминал важную деталь или просто интересную историю, приключившуюся с ним днём. Затем небрежно, как и обычно, скинул сапоги и пообещал себе позже привести всё в порядок: — А знаешь, — кончик языка на мгновение прорезался через линию сжатых губ, увлажнив их, и тут же спрятался, — Местные дети уже не так боятся меня. Наверное, это потому что я даю им конфеты, как ты когда-то, что думаешь?       Еле закончив фразу, юноша распахнул глаза, словно забыл что-то ещё, не менее значимое по весу, чем деревенские сплетни с рынка. Пошарив по рукавам, он выудил оттуда маленькую конфетку. Улыбка вновь коснулась розоватых губ, оные слегка прижала пара белоснежных клыков: — Я чуть не забыл, даоцзан!       Сюэ Ян тихо усмехнулся, делая пару шагов вперёд. Покрутив конфету в руке, юноша сжал её. Пальцы второй же коснулись дерева, цвета воронова крыла, проводя по краю с выступающими ажурными вставками белых покрывал.       И всё в миг переменилось, словно на него вылили ушат холодной воды, возвращая в реальность — уголки рта стали постепенно опускаться. — Всё же, — кончики пальцев очертили каждую неровность деревянной поверхности и остановились на ткани, неуверенно, словно вовсе не было того неподдельного счастья и той радости, расправляя её, — они не окружают меня и не выхватывают конфеты из рук, как позволял это ты.       С каждой минутой, проведённой в их похоронном доме, улыбка юноши становилась всё более измученная, а местами казалась даже сумасшедшей. Глаза неотрывно смотрели в одну точку. Чэнмэй аккуратно положил конфету на мягкую белую подушечку, усыпанную тёмными прядями длинных волос, заботливо поправляя их: — Снова ветер переполошил тут всё, — Ян склонил голову вбок, вновь, как ни в чём не бывало, игриво улыбаясь. В корзинке с провизией также покоилась маленькая веточка цветущего дерева, – кажется, сливы, – оную Сюэ Ян сорвал по пути с рынка.       Тонкие пальцы, прокрутив ветку, ловко и, на удивление, аккуратно пропихнули её между чужих, огрубевших и скрещенных на груди. Юноша коснулся костяшек, затем, невесомо касаясь кожи, пробежался ниже, по тонким, длинным и бледным, практически белым, словно нефритовое изваяние, пальцами мужчины. Улыбка не собиралась покидать мрачное, пропитанное скорбью нескольких несчастных лет, лицо. — Я должен буду снова отлучиться, даоцзан. Но ты ведь дождёшься меня, верно? А я принесу ещё конфет. Сюэ Ян коснулся холодной щеки, очертив кончиками пальцев точёную, обтянутую сверх тонкой кожей, скулу и поправил повязку на глазах мертвеца, аккуратно касаясь её губами. «Дождись меня, мой даоцзан»