Агапэ

«Мы семья», – настолько опостылело, что от одной лишь этой фразы у Аято сводит зубы, начинает болеть голова и хочется громить всё вокруг. «Ты дорог мне», – звучит так неестественно и мерзко, что хочется выблевать собственные внутренности от отвращения. «Останься со мной», – такая дешёвая фраза, что даже в бульварных романах и девчачьей манге её уже давным давно не печатают – стесняются. А Тоука, бесполезная идиотка, не стесняется ничего. Вообще не видит границ дозволенного, не понимает как в этом мире всё устроено и думает, что ей всё можно. В своей кофейне последние мозги растеряла и напрочь лишилась инстинкта самосохранения. Она совсем его не слышит, словно не воспринимает всерьёз, не понимает слова “нет” и лишь смотрит своими огромными глазищами так, что хочется выть от безысходности. Подходит слишком близко, не позволяет избежать прикосновений, спокойно сносит его крики и болезненные тычки. Её полуулыбка наполнена чем-то столь гипнотизирующим, что в голове моментально становится пусто. Тоука прижимается к нему всем телом так откровенно, что можно почувствовать грудь с затвердевшими сосками и складки задравшейся юбки. Гладит его по плечам, касается губами шеи, а её нога скользит между его разведённых бёдер и давит на пах. Аято пытается не смотреть на неё – уж слишком бесит это добродушное лицо с миной всепрощения, но стоит попытаться отвернуться, и взгляд невольно цепляется за глубокое декольте майки и ложбинку груди. Родинка с правой стороны, не прикрытая тонким кружевом белья, в точности как у него. Аято предпочёл бы никогда этого не знать. У Аято першит в горле, рот наполняется слюной и он невольно облизывается. Он постоянно ей проигрывает ещё до начала боя. Тоука стягивает резинку и запускает пальцы ему в волосы: гладит за ушами, массирует затылок, а после, собрав пряди в кулак, оттягивает их, вынуждая запрокинуть голову. Целует кадык и вылизывает шею, проводит языком по линии челюсти, едва касается края губ. Смазанные прикосновения сменяются на мокрые и совершенно не сестринские поцелуи с языком и жадными укусами. Она пахнет кофе и кровью и от этого аромата мысли в голове превращаются в вязкую жижу, а руки сами собой задирают майку. Кожа у Тоуки очень нежная, такую нельзя трогать огрубевшими мозолистыми руками, но стоит лишь прикоснуться – остановиться точно не получится. Аято ведёт вдоль позвоночника, гладит бока и прижимает Тоуку к себе. Она трётся об него так недозволительно постыдно и стонет столь громко и призывно, что наконец-то теряет маску блаженной скорби и смирения. Аято стягивает с них майки, пока Тоука возится с застёжкой и молнией у него на штанах. Случайные прикосновения к паху вызывают дрожь нетерпения, разливаясь приятным жаром в животе. Аято кладёт ладони на грудь, сжимая между пальцами твёрдые соски, легонько выкручивая и оттягивая. Тоука выгибается, давит бедром на пах, заставляя его стонать, и вновь целует, сплетаясь с ним языком. Аято не снимает с неё бельё – это слишком долго, – лишь сдвигает край кружевных трусиков. Пальцы тут же намокают, а запах женского возбуждения становится сильнее. Аято гладит складочки, размазывая по ним смазку, массирует клитор круговыми движениями и проникает внутрь пальцами всего лишь на одну фалангу. Его самого крутит от дикого желания, хочется полностью погрузиться в горячее нутро, но смотреть, как Тоука кусает нижнюю губу и резко двигает бёдрами, пытаясь насадиться на пальцы, слышать, как она жалобно стонет и чувствовать, как дрожащие руки болезненно сжимают его плечи слишком приятно. В такие моменты Аято кажется, что ей можно простить даже полное отсутствие мозгов. Тоука стягивает с него джинсы вместе с бельём и в отместку сжимает член у самого основания, давя большим пальцем на уретру. Рвано дёргает рукой в быстром темпе, чуть сжимая под головкой, заставляя втягивать воздух сквозь зубы, лишь бы не стонать. Ей тоже нравится смотреть, слушать и доводить до исступления. Семья вуайеристов и чёртовых извращенцев. Аято нетерпеливо подхватывает её под бёдра, а Тоука скрещивает ноги на его пояснице, требовательно на неё давая. Они резко переворачиваются, и Аято с нескрываемым наслаждением грубо вдавливает Тоуку в стену, явно сдирая нежную кожу на лопатках и едва не прикладывая её головой. Ничего личного, чистая случайность. Аято жадно кусает её в шею и, помогая себе ладонью, приставляет член к влагалищу, водит головкой по чувствительным складочкам и давит на клитор. Тоука кусает в ответ, стонет ему в рот, царапает область какухо и так требовательно подаётся бёдрами, что ждать дальше становится невозможным. Аято входит в неё одним резким толчком, наконец-то погружаясь в горячее, так плотно обхватывающее его нутро. Его настолько ведёт и шатает от нахлынувших ощущений, что тихие стоны вырываются из горла. Слишком хорошо. Тоука тянет его за волосы, давит на поясницу и смотрит такими голодными, затуманенными глазами, что ей невозможно отказать. Аято склоняется к её шее и ведёт вниз дорожку из поцелуев и укусов к ложбинке. Оттягивает бельё зубами, задирая его до самых ключиц, обнажает красивую грудь с бледно-розовыми сосками. Аято берёт один из них в рот, тут же начиная посасывать, и только после этого позволяет себе начать двигаться. Рваные вздохи и приглушённые стоны, резкие движения и звонкие хлопки влажных бёдер. Укусы и смазанные поцелуи, засосы, что не успевают сходить, и глубокие царапины. Жар сплетающихся тел и безумный голод плоти, что становится с каждым прикосновением всё сильнее. Тёмные глаза с непередаваемым выражением и запах кофе, от которого ведёт так сильно, что можно наплевать на принципы и постоянные обещания самому себе больше так не делать. «Мы не семья», – потому что в нормальных семьях такими вещами не занимаются. В нормальных семьях таких как они сдают в дома для сумасшедших. «Ты мне противна, не прикасайся, бесишь», – пустые слова, что давно потеряли свою убедительность, и они оба об этом знают. «Как же я тебя ненавижу», – у этой фразы совсем иной смысл.