Ангелы и насекомые

Его цветок — как вопля взрыв внезапный, (так Иов стих слагал, вопя стихом), пронзителен цветка болезный запах, как будто прокаженного псалом. Он мне сказал, что мы единотерпцы, — и я ничья здесь, да и он ничей, и что шипы его вросли мне в сердце в одну из самых горестных ночей. Габриэла Мистраль. Терновник У Кастиэля два состояния. В одном он сидит на кровати с пустым лицом, словно выпотрошенная тушка животного, со взглядом, по которому прошлись шлифовальный станком, и мерно раскачивается вперед-назад, обхватив себя за плечи. Так греют, утешают себя, когда больше некому. Китайский болванчик ангельского пошива, не каждый день такое увидишь, очень занимательно, в Аду за просмотр можно было бы брать деньги. Неплохие. В другом состоянии он кричит, захлебываясь слюной и только для него устроенной болью, и доктора с санитарами не понимают, почему его не может утихомирить ни одно лекарство, в каких бы дозах его ни кололи. Человеческая химия этот крик не заглушает, а никакой другой просто нет, кажется, небесному Папе не приходило в голову, что кто-нибудь из его домашней армии может однажды оказаться под прохудившейся крышей без зонтика. Весьма неосмотрительно, ведь выходит, даже в самой светлой голове шарики могут закатиться за ролики, и трень-брень, звяк-звяк. Все проблемы от Бога. Когда Кастиэль очень достоверно изображает кататонию, притворяясь качающимся деревом, Мег это раздражает. Ну что за хрень такая в самом деле? Он действительно не может взять себя в руки и что-нибудь предпринять? Какой маленький запас прочности оказался у ангелов, на какой дешевой гаражной распродаже они её покупают, что так легко ломаются? Ладно, может быть, не настолько легко, но не до степени же овоща доходить! Кастиэль сидит на кровати и качается. И качается. И качается. Живыми в нём кажутся только пальцы, вцепившиеся в плечи, на ярко-белых костяшках бликует электричество. — Слушай, соберись уже, а? — говорит ему Мег, не скрывая досады, высокомерия, презрения, мстительности, всех этих замечательных адских чувств. — Или тебе это нравится? Я не собираюсь всю вечность подтирать тебе слюни. У меня и другие дела найдутся. Но Кастиэль её не слышит и не видит, продолжая таращиться отрешенным взглядом на стенку, как будто назло Мег, и однажды она, не выдерживая, даёт ему пощечину, сбивающую прекрасного идиота на пол. Как и следовало ожидать, Мег это приходится по вкусу. Развлекалась бы она так ещё долго, если бы он хоть как-то реагировал. Но он не реагирует, валяясь на уродливом буром линолеуме бесполезным мешком с перьями. Мег, скрипя зубами, поднимает его с пола и усаживает обратно на кровать. — Извиняться не собираюсь, — сообщает она. — Скажи спасибо, что я тебя пока не придушила, Макмерфи. [1] Когда он орет, это раздражает только сильнее. Зрелище отвратительное, а Мег успела повидать разной мерзости и в Аду, и на земле. Но это самое худшее, потому что выглядит убого и жалко до колик. Одно из самых могущественных созданий во вселенной устраивает младенческую истерику, заходясь в припадке! Сучит ногами, рвет прикроватные ремни, и в лице у него ничего, кроме животного ужаса и ослепляющей паники. Да от такого у кого угодно руки зачешутся, чтобы прекратить его страдания. Загнанных лошадей пристреливают, спятивших ангелов, пожалуй, тоже стоило бы. Хотя бы для того, чтобы ультразвуковые вопли не терзали слух и не доводили мозги до кипения. Мег — демон, и пару раз она всерьёз обдумывает такой вариант. Пристрелить, придушить, утопить его в ванне. С какой стати она вообще должна караулить это нелепое существо, толку от которого ни на грош, разве что целуется он неплохо, что в своё время стало для неё приятным сюрпризом. Или неприятным, она пока не разобралась, вещи, связанные с чокнутым ангелом, раздергивают её на противоречивые эмоции, и за одно это его стоило бы умертвить, хотя, конечно, тогда придётся бегать от Дина и Сэма, ещё больше усложняя себе жизнь. Кастиэль орет, как будто его поджаривают живьём. Мег раздраженно закатывает глаза. Не жарили его живьем, и кожу с него не сдирали, не вырезали художественно ножом по его телу. Ничего такого с ним не происходило, происходило с ней, а он притворяется за каким-то чертом. — Ну начинается, — цедит она. — Давненько, блин, не было. Ну давай, ори, безмозглый придурок. Порти мне этот день. Ты же этого добиваешься, да? Прибегают санитары со шприцами, делают ему уколы, но его кровь, похоже, растворяет транквилизаторы, антипсихотики, любую мешанину препаратов. Он вздрагивает от укусов игл и кричит. И кричит. И кричит. Блядь, думает Мег. Блядь, блядь, блядь. Хуже всего, что этот гад источает какое-то живое страдание. Нет, хуже всего то, что Мег это пробирает. Санитары уходят, затянув на нем потуже ремни, ничего не добившись. Санитары уходят, подходит Мег, долго-долго нашептывает ему на ухо умиротворяющую лабуду, неловко похлопывает его по плечу, поправляет подушку и одеяло, и постепенно он успокаивается. Мег — его личный антипсихотик, демон-утешитель, утоли мои печали. — Это поразительно, — говорит доктор, глядя на неё с восхищением. — У вас настоящий дар, сестра Мастерс. — Что ж, — отвечает она, широко улыбаясь, — скажу без ложной скромности, что это лишь один из немногих моих талантов. Врач ей нравится. Во всяком случае, у неё нет острого желания разможить его голову о стену, а для демона это можно считать проявлением громадной симпатии. Повезло им тут, в этой больнице, что она не шалит. В больнице оказывается не так плохо, как Мег думала. На психов она почти не обращает внимания, следя в основном лишь за Кастиэлем, а свои рабочие обязанности сваливает на других медсестер. Разумеется, сейчас включен режим невидимки, любое внимание к ней может быть опасным, но немного убедительности, свитой из лжи и капли гипнотического воздействия, ещё никому не повредило. Людей она поначалу сторонилась, но те оказались такими доброжелательными, что вначале Мег опасалась подвоха. Но нет, всё честно, никакого надувательства. В больнице не работает ни одного садиста и извращенца, сплошные профессионалы, знатоки своего дела, служители милосердия. Не самый худший вариант для человека, если тебе нравится жить в крошечной квартирке, ездить на дрянной тачке и копить на пенсию, чтобы провести старость на лавочке в городском парке, кормя голубей. Пресная, скучная жизнь, но они ее выбрали. Мег наблюдает за людьми с умеренным, прохладным, отстраненным интересом. Пьет в компании медсестер чай с кексами, кстати, пора бы это прекращать, сладкое начинает сказываться на фигуре, как бы не раздаться до такой степени, что придется искать себе новое привлекательное тело. Флиртует с самыми симпатичными докторами и медбратьями. И красит губы яркой красной помадой просто потому, что ей идет, а ещё потому, что при взгляде на её лицо Кастиэль наверняка бы подумал о падших женщинах с алой буквой на груди, вот была бы умора! До чего же весело дразнить этого застегнутого на все пуговицы пуританина, заставляя испытывать ощущения, про которые ангелу и знать-то не положено. Но Кастиэль не видит ни ее макияжа, ни ее лица, ни ее второго лица. Он продолжает либо молчать, либо кричать, а Мег скрипит зубами, запивает чаем кексы, читает модные журналы и книжки по психиатрии и ждёт, угрюмо скучая. Пока с ней не случается ничего интересного. Самый радостный момент дня — рассказ медсестры Робертс об её засранце-алкоголике-изменщике-муже, которому Мег давно свернула бы шею. Еще немного, и она предложит ей это сделать от широты, так сказать, души. Война обходит её стороной, никто за ней не охотится и не подвергает пыткам, сама она никого не убивала уже лет сто, теряя квалификацию, а любимые джинсы больше не застегиваются на верхнюю пуговицу. Просто отлично. — Это ты во всем виноват, — говорит она Кастиэлю. — Превращаюсь в тупую жирную корову! Ты только посмотри на меня, псих несчастный! К её величайшему удивлению, он вдруг перестаёт раскачиваться, поднимает лицо и смотрит, как будто в мозгу у него что-то щелкнуло. О, дьявол. О, святые небеса. О, кто-то-там-плевать-кто. Неужели? — Кас, — шепчет она. — Ты… Ты узнаешь меня? Ангел пялится на неё чуть ли ни целую минуту, морщит лоб, морщит нос и кивает. В глазах светится синева. Хватает этого рождественского чуда, правда, ненадолго. Очень скоро его разум вновь покрывается плесенью, и он, обхватив себя за плечи, опять принимается играть в качели. — Тем не менее, — говорит Мег оптимистично, — хоть какой-то прогресс, да? Только я тебя умоляю, не пускай слюну, а то испортишь момент. Ей даже хочется поделиться с кем-нибудь радостной новостью, вот только круг её общения сузился. Не Винчестерам же ей звонить, не такие у них теплые отношения, а больше поговорить ей не с кем. Никто бы не оценил, даже её названный отец в Аду, будь он жив. Аластор оценил бы и того меньше. Они все просто посмеялись бы над ней, а потом стали бы пытать Кастиэля, не способного сейчас самостоятельно натянуть штаны. Что, по идее, должно наполнять её безмерным ликованием, но отчего-то не наполняет. — Проклятье, — шипит она. — Что со мной происходит? Раздосадованная, она отправляется во врачебное крыло и соблазняет одного из женатых докторов. Но единственное удовольствие, которое она получает, — мысль о том, что мужик будет теперь изводить себя мыслью о подлой измене и бояться, что попадет из-за этого в Ад. Не волнуйся, милый, не попадешь. Ад ещё нужно заслужить. Доктор после того случая избегает даже смотреть на неё, и Мег борется с поползновением выпустить ублюдку кишки. Нет, нельзя. Нужно вести себя хорошо и не отсвечивать. Унылые одинаковые, как больничные халаты, дни тащатся друг за другом, и однажды Кастиэль начинает говорить. Но не успевает Мег вздохнуть спокойно, как выясняется, что он просто по-дурацки попугайничает, повторяя чужие слова. Выглядит он, впрочем, бодрее, какие-то жизненные соки забурлили в его организме. Вот он с аппетитом жует сэндвич и чавкает с какими-то невероятными причмокиваниями и цыканьями, от которых она готова лезть на стенку. — Прекрати! — приказывает Мег. — Хватит издавать такие жуткие звуки! Ешь с закрытым ртом, понял? Не напрашивайся, есть предел и моему терпению. Ангел перестаёт чмокать и цыкать, опускает руки, роняя недоеденный сэндвич на пол, и смотрит на неё обиженным ребенком, не догадывающимся, за что мать на него сердится. Его рот измазан кетчупом и крошками. Мег закатывает глаза к потолку, берет салфетку и вытирает его перепачканное лицо, чувствуя себя мамашой-наседкой и пытаясь не думать о том, что бы сказали по поводу всего этого Флоренс Найтингейл-дерьма в Аду. [2] — Горе ты моё, — вздыхает Мег совершенно по-человечьи. — Горе ты моё, — повторяет Кастиэль, глядя ей в глаза, и Мег замирает. В этот вечер она стреляет у кого-то из персонала сигаретку и выходит в сад, скромный плевочек зелени рядом с больницей, куда выпускают погулять тихих сумасшедших. Сейчас там никого нет, только ветер игриво шатает ветки, шурша листьями, и назойливо пищат птицы. Нагретая за день трава дышит резко, Мег выбрала бы себе такие духи, розы на кустах — сладкие и немного душные, как перед грозой. Вероятно, это должно означать идиллию, от которой становится хорошо на душе. Если она есть. Прислонившись к каменной стенке, Мег прикуривает, щелкнув пальцами и полюбовавшись пляшущим в руке огоньком, микроскопической моделью Ада, затягивается и выпускает дым в чистенькое ясное небо, посверкивающее звездными сполохами. В небо она обычно не смотрит, не там её дом. Наверху живут ангелы, для которых она хуже грязи, и для Кастиэля она — просто грязное отродье, пусть олух и решил с ней поцеловаться, перевозбудившись от просмотра порнушки. Странно, как его вообще угораздило такое смотреть. Но даже его возбуждение отдаёт стиральным порошком и чистящими средствами, да чего ещё ожидать от небесного девственника? Глупый, глупый Кастиэль, по которому не звенит ни один колокольчик, чтобы он получил свои крылышки. [3] После она укладывает своего ангела спать. После душа он выглядит свеженьким, почти что сияющим. Он не кричал довольно давно. Его мокрые волосы встопорщены, и Мег приглаживает его пряди, говоря себе, что это её работа. От Кастиэля пахнет шампунем, мылом и нравственной чистотой. Святой Грааль во плоти. Само его присутствие — как чтение морали. — Ну что, тебе лучше? — спрашивает она, укрывая его одеялом. Просто поддерживает видимость разговора, хотя с тем же успехом можно бы обращаться к креслу или коту. — Лучше, — подтверждает Кастиэль, его взгляд похож на небо, такое же ясное и бессмысленное. — Ни хера тебе не лучше, ангелочек, и не исключено, что лучше уже не станет. Возможно, пора нам с этим смириться. Он хмурится, видимо, услышав ругательство, и в этом ей чудится надменность высшего существа, их ангельского высочества, для которого она — коровья лепешка, прилипшая к ботинку, насекомое, которое давят, не раздумывая. Смола закипаёт в венах, ею наливаются глаза, сгущая тьмой всё вокруг. Реальность затушается мраком, и Мег — его часть, и гордится. Но долбанный ангел даже проповедь на неё пожалеет, на дьявольскую шлюху и мерзкое пятно на лице мироздания, где передние места в автобусе — для белых, задние — для человечков, а черные плетутся в районе выхлопной трубы, кашляя дымом. Даже сейчас, с киселем в черепе, считаешь, что ты лучше меня? Это неистребимо в твоей породе. Все вы одинаковы, крылатые ублюдки с задранными носами, шагающие по трупам во имя благой цели, не замечая, как мараются ботинки, руки и крылья. Но в моей породе тоже кое-что неистребимо, ничем не выжечь. Мы умеем тащить вниз. Мег проводит ладонью по его гладкой щеке и шее, обнаженной пижамным воротом, отсюда и ниже — Кастиэль в умилительную полосочку, отсюда и выше — его тянет целовать. Она раздвигает пальцем его губы, послушно раскрывающиеся от её движения. Что за очаровательная покорность. Я могу сделать с тобой всё, твоё высочество, всё, что угодно, и кто знает, вдруг ты попадешь из-за этого в Ад, ведь падать дальше некуда. А у меня получится взлететь? Вряд ли, зацеплюсь за что-нибудь хвостом и навернусь. Ну, и насрать, не больно-то и хотелось. Мег — раковая клетка для его добродетели, что не загажена мухами. — Я могла бы трахнуть тебя, — шелестит она, склоняясь к его лицу. Её шепот отправляется в его рот, прорастая в его чистых легких черными, смолистыми, хищными цветами. — Ты ничего не соображаешь и ничего не умеешь, но я умею… Что скажешь, Кларенс? Я думаю, это будет жечь нас обоих… Ее ожидала бы невыносимая, поистине адская боль, и Мег хочет Кастиэля, как никого и никогда в своей человеческо-демонической жизни. Она бы привязала его к кровати. Она бы занялась этим с ним под зеркальным потолком, чтобы смотреть на грязное, сочащееся потом и спермой небо, отражающее, умножающее кайф на два. Она бы приняла какую-нибудь наркоту, чтобы совсем слететь с катушек и вытворять с ним что-нибудь, от чего покраснели бы даже в Аду. Ей хотелось бы, чтобы разрумянился Люцифер, узнав, что она трахает одного из его младших братьев. Демоны не предлагают, они берут силой, она скользит языком по сухим облупившимся губам, но и повлажневшие от её слюны они безвольны. Кастиэль лежит неподвижно, моргая и не понимая, что происходит, а ей совсем невесело играть с куклой, у которой треснула голова. — Ох, дьявол, Кас, ты хуже Форреста Гампа! — шипит она, отстраняясь. — Какой с тобой, нахрен, секс, один пинг-понг и шоколадные конфеты. На следующий день она приносит ему целую коробку, разрывает целлофановую обертку с театральным треском, снимает крышку и кидает на кровать, на которой ангел, как обычно, сидит, хоть теперь и не раскачивается. Бросил попытки оторваться от земли и взлететь. — Вот, бери! — хмыкает она. — «Никогда не знаешь, что тебе достанется». Вдруг в одной из них найдешь свой ум? Кастиэль удивленно смотрит сначала на неё, на коробку, кладете её на колени, изучая внимательно и так долго, что Мег готова запустить в него чем-нибудь тяжелым. Через веков двадцать он соображает, в чем дело, и засовывает конфету в рот с выражением лица, как у какого-нибудь Сократа, пытающегося познать истину, или у Будды, который её уже познал, или у кота, который делает вид, что это не он нассал в ботинки. — Вкусно? — спрашивает Мег. Она ждет, что сейчас он скажет ей своим голосом хриплого автоответчика: «Вкусно», после чего она его задушит. Кастиэль счастливо улыбается, берет вторую конфету и молча протягивает Мег в открытой ладони. Единороги и розовые пони танцуют по палате, и радуга сияет в окне. Судя по всему, конфета — лучшее из того, что случилось с ним за последнее время, пока он носит внутри свой личный штат Ад, и он решил поделиться с ней самым лучшим. — Ты издеваешься, что ли? — восклицает она. — Я — демон! Со мной нельзя быть милым, кретин ты безголовый! Это, блядь, опасно! Едва не рыча от странной, внезапно охватившей её ярости, она вылетает из палаты и отправляется на улицу, чтобы покурить. Слух у неё гораздо острее человеческого, и она слышит: — Мег, Мег! Это первый раз, когда Кастиэль не просто повторяет за другими и первый раз, когда он зовет её, чирикая имя первого трупа, который она на себе носила. Вскоре ангел начинает исчезать. Не обнаружив его однажды в палате, Мег переворачивает вверх дном всё их уютное психиатрическое гнездышко, носится по саду, заглядывая под кусты, как в плохой комедии, распугивая психов, и обещает прикончить Кастиэля, когда его отыщет. Она уже готова броситься на его поиски в город, хотя охранники клянутся, что не видели никого из пациентов, выходящих за ворота больницы или перелезавших через ограду. Она собирается звонить Винчестерам, чтобы поднять их на ноги и устроить им пару сердечных приступов, если повезет. Она планирует соорудить компактную дыбу, красиво разложить свой походный набор пыточных инструментов и отполировать любимый нож, которым можно убить ангела. Словом, Мег паникует. Потом она видит силуэт Кастиэля в окне. На нём пижама и больничный халат. Сукин сын вспомнил о своей способности перемещаться и решил развеяться в ближайшем парке аттракционов или на Луне. У него в голове крутится карусель. Мег собирается обрушить на ангела всю силу адского гнева, но получается только: «Где ты был?!», как будто она отчитывает подростка, заявившегося домой после одиннадцати, воняя дешевым пивом. Выпивкой от него не пахнет, где его носило, он не отвечает, стоит, по-тюремному спрятав руки за спину, лицо у него виноватое, и, похоже, Мег почти доводит его до слез. — Никогда больше не смей так делать, а то я тебе все перья повыдергаю! Никогда так не поступай, меня не предупредив! Вообще так никогда не поступай, ясно? Плохой Кас! Плохой Кас, излучая школьное раскаяние, с энтузиазмом кивает, глядя на неё влажным и преданным щенячьим взором, и Мег приходится усомниться теперь в собственном рассудке, потому что сейчас ей отчаянно хочется очутиться на нём сверху в постели, надавав как следует кулаками, пока на его хорошеньком личике не расцветет кровь. — Это наказание, да? — бормочет она, дымя в небо сигаретой. — Это ваше сволочное наказание, сволочные вы сволочи? Назавтра Кастиэль испаряется снова. Постепенно это превращается в их ритуал для посвященных в тонкости и аспекты ангельско-демонических отношений, о которых Мег подумывает написать диссертацию или, на худой конец, женский любовный роман. Кастиэль пропадает куда-нибудь, возвращаясь то с довольной улыбкой деревенского идиота, то с садовой лейкой в руках, глаза у него — два маленьких моря, съевших полуденное солнце. Мег кричит и грозит стереть его в порошок, а он стоит с покаянным и хитрым видом, безропотно слушает, а в финале смотрит на неё, безмолвно моля не сердиться. Даже его ресницы глаголят о смирении, любви к ближнему и долготерпении, и Мег никогда не может его ударить. После очередного вояжа у Кастиэля что-то спрятано за спиной, какое-то сокровище безумца, картина Ван Гога или отрезанная голова педофила; он вертится так и эдак, чтобы Мег не увидела, а когда она говорит устало: «Я убью тебя сейчас, и пошло оно всё…», ангел делает смертельный ход, вытаскивая жестом фокусника-недоучки розу на длинном стебле. Самую красную, огромную и шипастую во вселенной. На одном конце — ободранная цветочная кожа, на другом — вырванное из груди колючее сердце в одуряюще пахучих лепестках. Кровавая голова на зеленом блюде. Мег пытается думать в успокаивающих терминах, чтобы мир оставался на месте. — О, Боже, — выдыхает она, даже не осознавая, что именно произносит. Господи, она произносит. Вот до чего дошло. Кастиэль, по-видимому, полагает, что она обращается к нему, поэтому энергично мотает головой: мол, нет-нет, это не я, больше не я, ни в коем случае! — Ты совсем уже того, да? — Она хохочет, чтобы не сделать что-нибудь хуже. — Последние мозги потерял? Ангел поднимает голову, исполняясь внезапного величия, и вокруг головы образуется светящийся нимб, а сверху сыплются серебристые блестки, пыльца фей для дурачков. — Да, — отвечает Кастиэль с невероятным достоинством, — потерял. Аминь. Перед тем, как выкинуть розу в мусорное ведро, Мег зарывается в неё носом и делает глубокий вдох, как утопающий, прежде чем пойти на дно. После она весь день чихает. Кажется, у неё аллергия на эту дрянь. Кастиэль плохо спит. Мег не уверена, что ангелам вообще требуется сон, но с её точки зрения, ему полезно иногда отключаться. По крайней мере, пока он лежит ухом к подушке, она точно знает его местонахождение. Капризничает он перед отходом ко сну совершенно безобразно, начав требовать с определенного момента вещь такой степени непристойности, что у Мег волосы зашевелились от ужаса, а ужас ей знаком отлично, они дружат с ним и чудесно проводят время. Но это!.. Ангел настаивает на колыбельной песне. — Ни за что, — говорит она. — Никогда, — говорит она. — Я сломаю тебе палец, — говорит она. — Пальцы. На правой руке, что оставит тебя без личной жизни. И на левой. В психиатрической лечебнице тихо. Больные расфасованы по палатам, накачаны лекарствами, заботливо связаны, нежно запакованы в смирительные рубашки. Свет в коридорах приглушен, там прогуливаются лишь санитары, дежурный врач и сумеречные тени призрачных безумцев, ведущих себя прилично после того, как Мег разобралась с одним из них в качестве превентивной меры. Болезнь всегда проще предотвратить, чем вылечить, а она теперь — работник института здравоохранения одного сдвинутого ангела от самого себя. Она сидит на краешке постели Кастиэля и не знает, кого ненавидит сейчас больше всех на свете, слишком много конкурентов в борьбе за первое место. — There ain't no grave can hold my body down When I hear that trumpet sound I'm gonna rise right out of the ground Ain't no grave can hold my body down, — напевает она. — Глаза закрой, твою мать, а то я тебе врежу. Кастиэль слушается и опускает веки. — И не надейся, что я принесу тебе плюшевого медвежонка. Well, look way down the river, what do you think I see? I see a band of angels and they're coming after me… Какая утешительная мысль для демона, правда, Кас? And they're coming after me… Чтобы ты сделал, если бы твои приятели пришли за мной? Полил бы их водичкой из лейки? Well, look down yonder Gabriel, put your feet on the land and see… Прикольный был чувак, Габриэль, даром, что архангел, почти жаль, ему просто не следовало лезть, куда не просили, вот и напоролся… And if these wings don't fail me I will meet you anywhere…[4] Кастиэль спит. Мег смотрит на лицо, на котором разгладились морщинки, на секунду дольше, чем стоило бы. Потом — ненастоящая гроза за окном, проволоки молний и грохот, как будто поезд сошел с рельсов под откос. Небесная механика искрит и сигнализирует о чем-то. У Мег в наушниках Леди Гага чередуется со вторым Бранденбургским концертом, потому что ей чертовски нравится выпендриваться. Под пальцами приятно скользят гладкие глянцевые страницы, говорящие о том, что сначала нужно нанести мусс для локонов, а затем высушить волосы феном с диффузором. У Мег нет такого фена, кажется, её жизнь не полна, впрочем, она даже не уверена, что это жизнь, скорее всего, продолжающаяся трепыхаться, как выкинутая на берег рыба, смерть, находиться в которой по большей части довольно противно, как танцевать по колено в навозе, и слишком многие полагают, что она — всего лишь копошащийся в нём червяк. У неё дурное настроение, настолько человеческое, что слегка тошнит. Ей нужна великая цель. Ей нужно пустить кому-нибудь кровь, пока она не разучилась этого делать. Ей нужен Кроули, чтобы запихнуть ему в задницу свой каблук. Ей нужно отомстить. Ей нужен фен с диффузором. Кажется, сейчас она несчастна, а Кастиэль открывает глаза, приподнимается на постели, шевелит шеей, смотрит на Мег и говорит: — «But he who dares not grasp the thorn Should never crave the rose». — Что? — спрашивает она, выдергивая наушники. Он спокойно повторяет те же слова и добавляет: — Это из поэмы Анны Бронте. Я люблю стихи? Я люблю стихи. Люблю, да. — Что?! — Мег вскакивает из кресла. — Я подумал, строчки, которые подходят тебе. Красота розы охраняется шипами, и нельзя получить одно без другого, это войдет в противодействие с первичным замыслом Творения, которое суть совершенно. — А, ну да, конечно, — она кладет руку на его лоб, как будто хочет проверить температуру, лоб прохладный, и к нему прилагается почти пришедший в себя ангел, который хочет играть в Твистер и в Клуедо, впрочем, не надо в Клуедо, там убивают, а убивать нельзя, это очень нехорошо и большой грех, так делал плохой Кас, но он больше не будет, он обещает, честно-честно, правда-правда, он исправился, раскаялся и осознал, боль помогла ему в этом, а что ещё здорово в Твистере, помимо смешных поз, так это множество разноцветных кружочков, их там двадцать, то есть двадцать четыре, красные, зеленые, желтые, синие, похожи на конфетти, только крупные, конфетти весело бросать в воздух на Новый год, он знает, он видел, он наблюдал за людьми, он помнит их, ещё только вылупившимися из палеолитного яйца, ему нравится толстая наскальная лошадь в одной пещере, потому что он сам помогал её рисовать тринадцать тысяч лет назад, нет, четырнадцать, надеюсь, память меня не начинает подводить, не хотелось бы чувствовать себя старой развалиной с киселем в голове, у нас есть Твистер? А ещё мармеладные мишки, они такие, в пакетиках. — Что. Мег произносит это в третий раз и даже не чувствует себя бестолковой. Просто столкнулась с новой неопознанной формой жизни и ещё не успела вооружиться микроскопом и инструментами для препарирования. Или вивисекции, если так пойдет дальше в плане цветных кружочков. — В пакетиках, — объясняет Кастиэль, сияет улыбкой, глазами, зубами, бубенчиками на шутовском колпаке и исчезает, появляясь снова секунд через пять, так что Мег даже не успевает выматериться, и сдавливает её в объятиях до реберного хруста. — Спасибо, спасибо, спасибо, — шепчет он, выкидывая гласные буквы, руки у него по-настоящему сильные, он не понимает, что оставит синяки, его переполняет концентрированный раствор благодарности и теплые воспоминания о толстых лошадях, — Ты так заботилась обо мне, ты так… — О, заткнись, — велит ему Мег, стряхивая его с себя. Ей нужно позвонить Винчестерам и сообщить им, что градус нормальности в организме ангела слегка повысился, трудно ещё сказать, насколько, может быть, на двадцать, может быть, на двадцать четыре, может быть, достаточно, чтобы из него получилось стоящее оружие, правда, пока неясно, какая отдача будет при выстреле, вдруг ещё разрушится континент или Земля налетит на небесную ось. — Послушай, ты, — начинает она, но Кастиэль уже в саду, приобщается к природе, воркуя о пчелках, пестиках и тычинках, и его приходится вылавливать и ругать, объясняя заодно примчавшимся санитарам, что всё в порядке, она с ним управится, не волнуйтесь, не в первый раз, пойдем со мной, Джимми, пойдем, вот, хороший мальчик. — Джимми мертв, — говорит ангел, — я убил его. Я суть проклятье, чума и смерть. Давай петь под дождем! Я поююю по-о-од дождем! Просто пою по-о-од дождем! Небо гремит снова, старая глупая жестянка. Мег тащит промокшего Кастиэля обратно в палату, по дороге он беспокоится, что она может простыть, снова будет его вина, снова будет его вина, но его лицо слишком мокрое, чтобы понять, действительно ли он плачет. Мег берет полотенце и ожесточенно трет его волосы, как будто пытается разжечь огонь. Приносит теплый плед, набрасывает Кастиэлю на плечи и закутывает его поплотнее, слыша, как он довольно урчит, изливаясь своими спасибами за заботу. Как был идиотом, так и остался. Она делает ему горячий чай, надеясь, что он обварит язык кипятком и заглохнет на время, кидает в чашку два куска сахара и думает: у меня нет души, а раз нет души, значит, я не могу, этого просто не должно со мной происходить… — А где мой плащ? Он здесь? Он мне нравится, в нём такие большие карманы, что можно запихнуть туда целый улей! Я хочу разводить теперь пчел и делать мёд, это очень вкусно и ужасно липко. Джимми носил его, и я тоже привык, иногда притворяюсь, что я — это он, и у меня есть семья, в которой меня любят, что довольно-таки смешно, потому что у меня есть настоящая семья, только в ней меня не любят, я не заслужил. Ещё у меня есть Дин, Сэм и, наверное, Бобби Сингер, только их всех у меня нет, что, что? — Пей свой чай, — командует Мег, протягивая ему чашку. — И прекрати болтать. — Слушаюсь, мэм, — ухмыляется он и кладет палец на губы, — закрыто, заперто, запечатано. Ты такая красивая, странно, что я раньше не видел. — Мне следовало прирезать тебя уже раз двадцать. Кастиэль смотрит на неё, источая елей умиления, и это просто невозможно выносить. Он роется в своём халате, извлекая оттуда пакетик с мармеладными мишками, похоже, стащил его где-то, пока исчезал на те несколько секунд. — Я думаю, зеленые — яблочные, — бормочет он задумчиво. — Надо попробовать… О, так и есть, яблочные! А малиновые, наверное, ягодные, а желтые — лимонные, тебе должны понравиться лимонные. Будешь? — он протягивает Мег руку. — Нужно было заплатить, но у меня не было денег, а так захотелось! Выходит, я украл, и мне теперь очень стыдно, ведь сказано: «Не укради». Опять сделал что-то не то… Ты простишь меня? Она не знает, на что он надеется, и чего от неё хочет, и помочь ему не может, и чувств у неё никаких нет, одни угли, огонь, смола, сера и грязь. — Да, — отвечает Мег, забирая пакетик и доставая желтый мармелад, её пальцы немного дрожат. — Прощу. Конец