Маргарита

Середина 90-х

      Случай отыграться за нарушенный сон и бездарность вскоре представился.       Запас закупленных в начале полевого сезона продуктов стремительно подходил к концу. Женя винил во всём студентов, которые всё же, не без помощи вездесущей Громовой, уговорили его соединить провизию. Женя подозревал, что прожорливые студенты ещё и тайком таскают у экспедиции продовольствие, не ограничиваясь привезёнными с собой припасами.       «Придётся ехать в деревню, ― мрачно подумал Женя, выходя из палатки с продуктами. ― Одному Богу, правда, известно, что натворят без меня эти придурки». На личный состав своей экспедиции он, конечно, рассчитывал, но всё же не до конца.       Генрих после удачной развязки сдружился с Громовой на почве любви к спирту и теперь еженощно оглашал лагерь отвратительным исполнением народных песен. Дима упорно работал, а Сергей Сергеевич смеялся, периодически присоединялся к Генриху и не замечал того, как сатанеет Женя от наглости Громовой.       ― Товарищи студенты, ― начал Женя, когда студенты собрались под навесом всей дружной компанией и гудели, как улей пчёл. ― Со всем прискорбием я хочу сообщить вам, что запасы продовольствия у нас подходят к концу. А это значит, что если я и ещё один доброволец не съездит в деревню за продуктами, то нам вскоре придётся есть друг друга.       ― А с кого начнём? ― задорный голос Громовой вызывал весь спектр эмоций: от желания заткнуть ей рот до странных, непривычных в отношении студентов мыслей.       ― С тех, кто по ночам таскал картошку и тушёнку из общей кучи и страдает алкоголизмом! ― отрезал Женя.       ― Не было такого, Евгений Николаевич, ― сложив руки на груди, возразила Громова. ― Мы не крысы. Да и обвинять кого-то вот так с ходу не лучший вариант, вообще-то. Потому что если обвинения окажутся беспочвенными, то будет…       ― Молчи, Громова, ― одёрнул неугомонную девчонку Женя. ― Много разговариваешь. Хотя, в деревне это пригодится: уболтаешь продавщицу Катьку продать то, чего якобы нет. ― Он криво усмехнулся, увидев, как Громова сделала большие глаза и захлопнула наконец-то рот. ― Да-да, Маргарита… как тебя по отчеству?       ― Алексеевна, ― быстро ответила Громова. Удивление порядком сшибло с неё спесь.       ― Так вот, Маргарита Алексеевна, ― довольный победой над костью в горле, продолжил Женя. ― Ты поедешь со мной в деревню за продуктами. ― Он внутренне ликовал. Что может быть проще: наладить работу на раскопе, увезя возмутительницу спокойствия. ― Поэтому собирайся: через пятнадцать минут выезжаем. И опроси своих приятелей, не надо ли им что в деревне, а то в следующий раз поедем, когда я вас домой отправлю. В солдатском цинковом гробу, ― и, высказав это пожелание, он отправился собираться в дорогу. Экспедиционные миллионы бюджета требовали экономии и тщательного подсчёта, а ко всему прочему таяли на глазах.       Когда через двадцать минут Женя вышел из палатки, заботливо рассовав по отделениям бумажника миллионы наличными, Громова уже ждала его. Для поездки в деревню, как в хоть какой-то оплот цивилизации на ближайшие двадцать километров, она даже приоделась. К удивлению Жени, вместо видавших виды штанов от афганки, растянутой майки-алкоголички и широкой рубашки на ней было прелестное ситцевое платье в цветочек. Впечатление портил разве что пустой вещмешок, который Громова по обыкновению повесила на одно плечо.       «А она может быть похожа на человека, ― подумал Женя, невольно задерживаясь взглядом на загорелых ногах Громовой. ― На красивого человека…»       Он и сам сменил пропотевшую ковбойку на чистую рубашку и переобулся в более-менее приличные туфли. Продавщице Катьке Женя безнадёжно нравился, и сейчас стоило этим воспользоваться.       ― Список составила? ― строго спросил он, поставив мотор прогреваться, когда они оба залезли в машину. ― Того, что надо лично вам: выпивку и курево я на общественные деньги покупать не намерен.       ― Всё учтено могучим ураганом, ― заверила Громова, опуская стекло усиленным прокручиванием «весла». ― Как думаете, «Прима» в деревне есть? ― Она провела ладонью по успевшим взмокнуть и потемнеть рыжим волосам.       ― Не знаю и знать не хочу, ― честно ответил Женя. ― Вот что, Громова, ― произнёс он, трогаясь с места и выворачивая руль, ― курить вредно, поэтому бросай. И пить тоже.       ― А вам какое дело? ― Громова на удивление даже не вспыхнула, хотя обычно ей хватало малейшей искры, чтобы завестись. Впрочем, как и ему самому.       ― Никакого, ― пожал плечами Женя, ведя «Жигули» по гравийной просёлочной дороге, по обе стороны которой раскинулись кукурузные поля.       ― Прекрасное место для высадки пришельцев, ― прокомментировала происходящее Громова, почти выворачивающая шею и высовывающаяся из окна, чтобы рассмотреть местный пейзаж. ― Вы верите в пришельцев, Евгений Николаевич?       ― «Секретных материалов» насмотрелась? ― усмехнулся Женя, краем глаза поглядывая на девчонку. Она и правда напоминала агента Скалли с той разницей, что была моложе, фигуристей и, казалось, ещё меньше.       ― Да-а, ― протянула Громова, усаживаясь ровно и прижимая к себе пустой вещмешок. ― Все кассеты посмотрела по пять раз. Сама записывала.       Женя неопределённо хмыкнул на это известие. Хорошо девчонке: море свободного времени и возможность смотреть голливудские фильмы, когда захочется. Ему самому приходилось для этого не спать половину ночи.       ― Задержимся немного в деревне, ― произнёс он, сворачивая на пыльную степную дорогу. ― Я хочу зайти к Кузьмичу.       ― Это кто? ― кажется, с искренним интересом спросила Громова.       ― Местный пасечник.       ― И что у него собирают пчёлы? Мятлик?       ― Твои любимые жёлтые цветы.       Ближайшая к лагерю деревенька отличалась на редкость приличным видом и умеренным количеством местных буянов и алкоголиков, которые чаще всего толпились возле местного клуба или магазина. Иногда этот контингент ошивался и на раскопе: кто-то вбил им в головы, что если копают, значит, археологи, а если археологи, значит, нашли золото. Женя слышал, что кто-то даже видел, как выносили из породы золотые слитки, а вниз по реке плыл золотой песок. Разок-другой особо любопытные в пьяном угаре наведывались на раскоп, но несколько ударов в челюсть быстро разъяснили, что к чему. Теперь местные буяны Женю побаивались, а всё женское население вздыхало у заборов, когда он приезжал в деревню. Высокий синеглазый блондин тридцати шести лет, загорелый и подтянутый от вечных полевых сезонов, непьющий и некурящий, выгодно отличался от деревенских мужиков, а степень кандидата наук и вовсе придавала ему ореол некоего небожителя.       Продавщица Катька его и вовсе боготворила.       Женя, открыв дверь и зайдя в душный, несмотря на распахнутые окна, магазин «Заря», широко улыбнулся и мило поздоровался:       ― Здравствуйте, Катенька!       ― Ой! ― полная раскрасневшаяся Катька, протиравшая до этого со скучающим видом деревянный прилавок, расплылась в улыбке. ― Евгений Николаевич, и вам не хворать!       ― Ко мне на практику привезли студентов, Катюша, ― пожаловался Женя. ― Все продукты сожрали, черти.       ― Бедный вы, бедный, Евгений Николаевич! ― запричитала Катька, резко нагибаясь к нему через прилавок. Она всегда называла его на «вы» ― для неё Женя был сродни Богу или начальству. ― Давайте сюда список, я сама всё вам соберу. А может, ещё чего-нибудь дам на дорожку! ― она игриво подмигнула накрашенными дешёвой косметикой глазами и исчезла в складском помещении.       ― Твою ж мать!.. ― бормотание, достаточно внятное, чтобы можно было различить слова, но недостаточно громкое, чтобы предъявить претензии, раздалось из-за спины. ― Заигрывать с продавщицами ― это пиздец…       ― Что ты там бормочешь? ― почти зашипел Женя, оборачиваясь, но Громова стояла на удивление далеко и присматривала выставленный на продажу хлеб. ― Вообще, какое тебе дело?       ― Вы вообще о чём? ― девчонка с невинным видом повернулась к нему. ― Покупайте уже быстрей, я ещё по деревне пройтись хочу.       ― Ты хоть совершеннолетняя? ― Женя с сомнением посмотрел на Риту. ― За тебя покупать сигареты и пиво я не буду.       ― Мне восемнадцать, ― Рита заносчиво вздёрнула нос и подошла к прилавку. ― Вы идите, Евгений Николаевич, загляните к вашему Кузьмичу, как и хотели.       ― Ты не потеряешься? ― выглядела Громова самостоятельной, но спросить было надо.       ― Я буду ожидать вас возле машины. ― И Рита отвернулась, выкладывая на деревянные счёты свои миллионы.       Женя махнул рукой и вышел из магазина, с наслаждением вдыхая свежий воздух, отдававший мёдом и разнотравьем. Прохрустев затёкшими после поездки костями, он направился к дальнему краю другой стороны улицы, где жил в добротном белёном доме с резьбой на окнах пасечник Кузьмич.       ― Ну давай, Николаич, бывай! ― радостный Кузьмич сверкал своими золотыми зубами, а Женя довольно жмурился на солнце. Он вдоволь напился кваса и теперь прижимал к груди полукилограммовую баночку мёда, которую Кузьмич, как и обещал, приберёг ему с прошлого года. ― Я вот что ещё спросить хотел: что это за рыжая девка, с которой ты третьего дня на раскопках собачился?       ― Кузьмич, дядька, не вспоминай! ― с досадой махнул рукой Женя. Говорить о Громовой ему сейчас не хотелось. Было слишком хорошо. ― Студентка из города. Зовут Маргарита. Жду, когда её черти возьмут.       ― Милые бранятся, только тешатся! ― засмеялся Кузьмич, вытирая перепачканные в чём-то руки о тельняшку. ― Скорее ты её возьмёшь, чем черти! ― пасечник хлопнул Женю по плечу, отчего он едва не ушёл в землю, хотя в жилистом, почти чёрном от солнца и медовухи Кузьмиче никак нельзя было заподозрить такой силы. ― Поцелуй её от меня!       ― Непременно, ― кисло улыбнувшись, ответил Женя. Кузьмич успел залиться медовухой и нёс всякую чушь. ― До скорого! ― он пожал протянутую руку и, спустившись с поскрипывающего крыльца, направился обратно к машине, незаметно вытирая ладонь о штаны: от тельняшки рука Кузьмича чище не стала.       Женя шёл по широкой сухой дороге и грелся в лучах солнца, которое сейчас именно грело, а не пекло. В кустах сирени чирикали воробьи и ещё какие-то мелкие птицы, куры ковырялись в земле, а где-то вдалеке за ровными рядами домов блеяли козы.       В этот момент порыв свежего ветра донёс до Жени сладковатый запах. Он остановился и вдруг увидел, что в одном из палисадников за крашеным забором растут розы. Целый гигантский куст мелких красноватых роз, благоухавших на всю улицу, привлекая жужжащих шмелей и белых бабочек-белянок.       «Красивые, ― подумал Женя, остановившись и глядя на это шуршащее на ветру великолепие. ― Никто же не заметит, если я оторву несколько веточек…»       И, плохо соображая, что делает, Женя, воровато оглядевшись, перемахнул через невысокий забор и залез в палисадник.       Он угодил точно в маленький, неимоверно колючий куст шиповника, незаметно притаившийся за забором. Женя едва не взвыл, когда десятки колючек впились ему в руки, пока он, стараясь не шуметь, выбирался из куста и отламывал несколько веток дикой розы, усеянной источающими аромат цветами.       Пчёлам его вторжение, конечно же, не понравилось. Женя вытащил из руки два жала, пока подходил к машине, усиленно делая вид, что ничего не случилось, а сорванные розы ― это так и надо.       Возле «Жигулей» его ждали Рита и коробки с продуктами.       ― Магнитолу не вырвали, пока вас не было, ― вместо приветствия произнесла Рита. Вещмешок оттягивал ей плечо, а его содержимое позвякивало внутри.       ― Держи, ― Женя протянул ей сорванные веточки. ― Ты всё ныла, что хочешь на стол розы, а не вонючие жёлтые цветы с поля.       ― Спасибо, ― Громова округлила глаза. ― Сколько я вам за них должна? ― Она уже полезла в карман вещмешка, но Женя остановил её.       ― Нисколько. Считай, это премия за хорошую работу.       ― Я же бездарность, ― склонив голову, проговорила Рита. ― Вы сами говорили.       ― Бездарность, ― согласился Женя. Он не собирался отказываться от своего мнения. ― Что ты вообще хочешь от жизни? ― ему вдруг действительно стало интересно.       ― Встретить живой две тысячи первый год, ― засмеялась Рита, а потом добавила: ― А если серьёзно, то стать доктором наук.       ― Такие, как ты, позорят отечественную науку, ― от неожиданности Женя даже не скривился и ляпнул первое, что пришло ему в голову: слова шефа, которыми тот постоянно мотивировал Лащенко и других стать лучше. ― Но я бы посмотрел на тебя в роли доктора наук, ― быстро добавил он, видя вытянувшееся от обиды лицо Риты. ― Жаль только я не доживу.       ― Это точно, ― пробормотала Громова. ― В живых должен остаться только один, ― она усмехнулась. ― Вам же почти сорок ― умирать пора.       ― Не замолчишь ― пойдёшь пешком, ― предостерёг Риту Женя. Он вовсе не считал себя старым, хотя для восемнадцатилетней девчонки наверняка был дряхлым стариком.       ― Хорошо-хорошо, ― Рита обворожительно улыбнулась, аккуратно складывая розовые ветки на коленях. ― Я буду молчаливой галлюцинацией.       И она действительно молчала всю дорогу до лагеря, за что Женя был очень благодарен: он исцарапался в колючем кусте, совершил кражу, испортил растение и всё это во имя… Он и сам не знал, чего. Махнув студентам, чтобы они разгружали машину, он отправился на раскоп и проторчал там один целый день, невнятно и злобно отговорившись от предложений Димы и Генриха пойти с ним. Только Сергей Сергеевич не лез к нему, а лишь улыбнулся и благодарно принял у Риты несколько пачек «Примы» ― других сигарет у Катьки не нашлось.       Когда Женя, пыльный, уставший и голодный вернулся с раскопа, то его ждал сюрприз: в обеденной палатке кто-то накрыл стол, хотя время ужина уже давным-давно прошло, и остатки перловой каши подсыхали в котле.       «Для Е.Н.» ― гласила записка, воткнутая в порцию каши с подозрительно большой горкой мяса.       Запахло солёно и терпко, и Женя, принюхавшись, понял, что пахнет козьим сыром. У него потекли слюнки: козий сыр он беззаветно любил. А в сочетании с лепёшками на неизвестно откуда взявшемся молоке и салатом из свежих овощей это была вообще пища богов.       ― Кто это сделал, ― громко произнёс Женя, с полным ртом, ― может завтра спать до обеда и идти на раскопки только вечером!       Он уже подозревал, чью рыжую макушку не увидит утром: на столе в импровизированной вазе стояли светло-красные дикие розы.