never too late;

А у Чонина такое счастье невыносимое, худое, высокое, лохматое и рыжее. Они видятся редко, от чего становится невыносимо думать о чем-то другом, кроме как об этом опьяняющем голосе в трубке жди меня, я скоро буду. Ким даже думает, что тот специально дышит в трубку так тяжело, изощренно, что просто не знает, что от него ожидать следующий час. Он проложил открытую дорогу к себе Чанелю, который является каждый раз веселый, на взводе. Иногда даже подвыпивший. В это время у Чонина самые длинные вечера и ночи, начинающиеся с ожидания, такого пытающего, а потом безумием, и им же кончается. Кончается безумием, потому что после этого хочется рвать пальцами общие простыни, а потом впадать в кому, уйти/убежать/вырваться из этого плена. Каждый раз Кай подавляет дрожь во всем теле, когда Пак так рвано дышит в шею, стоя сзади, когда его горячее и тяжелое дыхание перемещается выше, уже ощущая за ухом, хочется взвыть. - Чонин-а, ты мой, - более низким, чем обычно голосом. Ким нервно и больно кусает собственные губы, уткнувшись носом в подушку, чтобы не поддаться и не отдаться так просто. Ему кажется, что он в чем-то проигрывает, сокращаются все доступные ходы. Потому что это правда, что Чанель такой невыносимый, когда своими ладонями скользит по бокам, по коже, к бедрам, и тихо смеется, радуясь чему-то своему. А Чонина все же пробивает дрожь, ему слишком от этого жарко, и ком в горле, который не позволяет ему кричать, а только что-то тихо и приглушенно стонать в подушку. Стонать так проигранно, отчаянно, когда мягкие и слишком теплые губы скользят по позвоночнику прямо от лопаток вниз, до поясницы. Кай проклинает все, выгибаясь от подобных жестов этого «вируса счастья», совсем не в силах сопротивляться. А Пак, видимо, сегодня немного выпивший, потому что слышится его такой тихий смех, довольный, в перерывах с шумным дыханием, которое до дрожи и мурашек продолжает щекотать поясницу. Кай думает, что это самые страшные и самые сладкие пытки, потому что запоминать что-то такое хорошее, что-то такое близкое ему очень страшно. А потом, когда на обоих не остается одежды, когда в эти моменты Чонин видит лицо старшего, кажется, что сердце останавливается, глядя на эти покрасневшие и чуть пухлые от поцелуев губы, полуприкрытые глаза и растрепанные, такие ярко-рыжие кудряшки, немного влажные и прилипающие к вискам и лбу. И невозможно удержаться, не ухватиться руками за его шею, ближе притягивая к себе, и целовать долго-долго, так отчаянно. А Кай только и может выдыхать в губы жарко, судорожно, постоянное, тихое и приглушенное «Чанель, Чанель, Чанель». Ким думает, что скоро обязательно станет фригидным, чтобы не то, чтобы позволять себе спать с Чанелем, как сейчас, когда сердце его стучит невозможно быстро, а кровь по венам невозможно горячая, но и чтобы мучительной близости, теплых и приятных пальцев, мягких губ прикосновений тоже не было. Не было, не было… Обязательно будет – утверждает сознание, когда уже думать становится невозможно, а в легких воздуха катастрофически не хватает, что сейчас Чонин, наверное, будет задыхаться. *** -Чонин-а? Старший его окликает, когда Ким натягивает на себя одежду, застегивая джинсы, попутно найдя валяющуюся на полу рубашку, накидывает ее на плечи, а после уже смотрит на развалившегося Чанеля на кровати, внимательно разглядывающего его. Кай делает шаг вперед, к кровати ближе, вопросительно смотря на Пака. Но тот в ответ лишь довольно и заливисто смеется, отчего Чонин невольно вздрагивает, поджимая губы. Его счастье, правда, невыносимо и каждый раз, как будто мысленно пытает и насилует. И только собираясь развернуться и уйти, Кай чувствует, как теплые пальцы обхватывают его запястья, а Чанель тянет того на себя, опрокидывая на кровать, и снова долго-долго целуя. А младшему только и остается, что хвататься за чужие плечи, сжимая пальцами, думая о том, что воздуха катастрофически не хватает.