Арахноидальная киста

      Лиза Армстронг блюёт в первый попавшийся унитаз, согнувшись над ним в три погибели и для верности опираясь руками на его сомнительной чистоты сиденье. Не то чтобы она могла раскиснуть настолько, чтобы упасть на него (или в него) лицом, но старые привычки не так-то легко вытравить. Ей уже не больно, когда всё новые спазмы гонят из желудка вверх непереваренные куски пищи; не противно, когда едкая горечь растекается на языке. Даже запах не вызывает брезгливости, только усталость. В конце концов человек приноравливается ко всему.       Зловонный суп из кислого сока и плавающих в нём мерзких остатков выплёскивается изо рта и с бульканьем разбивается о поверхность воды. Лиза машинально отшатывается, уклоняясь от брызг.       Она садится рядом с унитазом, прямо на грязный пол, и обессиленно приваливается к его холодному белому боку, пытаясь отдышаться. С опытом у нее выработалась несомненно полезная способность не марать во время рвоты ни себя, ни своей одежды, но даже если бы она испачкалась, то утираться не стала бы. Не до того. Голова раскалывается, пустой теперь живот все ещё сводят судороги. Перед глазами, застилая убогую реальность, стоит единственное лицо, которое она в состоянии вспомнить.       «Ты можешь бежать сколько хочешь. Мы же оба понимаем, что всё равно всё вернётся на круги своя».       Если бы Лизе ещё было чем блевать, она бы сделала это снова.       «Я здесь. И я собираюсь остаться».       Ублюдок!       Дёрнувшись всем телом, Лиза теряет равновесие и сильно ударяется головой об унитаз. Это вызывает новый приступ раскалывающей череп боли. Это так несправедливо. А когда в её жизни была справедливость?       Словно чьи-то пальцы железным обручем сомкнулись вокруг головы и давят, давят, сжимают так, что кажется, будто мозги вот-вот полезут из трещин проломленного костяного свода. Может быть, это его пальцы? Кровавые ошмётки будут размолоты в мягкую кашицу его ботинками.       «Бежать бессмысленно, Лиза».       Она уже с трудом понимает, что происходит. Его непроницаемо чёрные очки, скрывающие глаза, и расстёгнутая гавайская рубашка почти как настоящие.       Лиза знает одно: сейчас ничего не случится. Не то чтобы где-то поблизости прятался благородный рыцарь, готовый её спасти...       Просто это уже случилось.       «Ты не поняла? Я сказал: бежать бессмысленно».       Он может быть грузным мужчиной средних лет, который весь день сидит перед телевизором и накачивается пивом, прерываясь лишь затем, чтобы проверить, не пыталась ли она выйти из дома. Он может опускаться всё ниже, до полного скотства, валяясь на полу в своих блестящих солнечных очках и ярко-красной рубашке, с тянущейся из разинутого рта слюной, прямо в растёкшейся из-под него остывающей луже. Но даже так он слишком здоров и силён, чтобы Лиза могла отбиться.       Съёжившись на полу возле унитаза, в котором всё ещё стоит несмытая вода с её сегодняшним завтраком, Лиза зажмуривается — до цветных пятен, до боли, до невольной гримасы — и зажимает уши руками, засовывает мизинцы с обгрызенными от нервов ногтями глубоко в дырки, чтобы закупорить слуховые проходы. Всё, чтобы не видеть и не слышать воспоминаний.       Но она всё равно слышит, и видит, и чувствует каждой клеткой дёргающегося, будто снова голого тела, как Марти Армстронг обхватывает её толстыми крепкими руками, валит, словно бьющегося оленя, и придавливает сверху грузной задыхающейся тушей. Стискивает скрюченными пальцами её худые бёдра, — на скудной мякоти которых потом останутся тёмные синяки, — с усилием раздвигает борющиеся бледные ноги и, окончательно пригвоздив её своим весом, не обращая внимания на колотящие по спине руки, входит в неё. Он делает это медленно, чтобы растянуть удовольствие. А затем начинает толкать, быстро наращивая темп. Член у него не сказать чтобы выдающийся, но темперамент с лихвой искупает этот маленький недостаток: ей кажется, что сейчас он пробьёт стенку влагалища и недолго думая продолжит трахать истекающее кровью истерзанное мясо.       Это прошлое. Это всё прошлое. Но кто сказал, что настоящее чем-то отличается?       Лиза кусает губы, стёсывая зубами помаду кроваво-красного цвета. Это он заставил её, Марти заставил её краситься, потому что ему нравятся женщины с красным ртом, а у Лизы никогда не будет таких ярких губ, как у матери. Это он запретил ей стричь волосы, чтобы никогда не видеть её лица из-под чёрной завесы — похожего, но не идентичного лицу его покойной жены. Чтобы не глядеть лишний раз в эти затравленные глаза. Всегда легче, когда не видишь глаз.       Лиза смотрит домашнее порно с собой в главной роли, записанное на старую видеокассету её памяти. Она не удивится, если на следующей окажется снафф. Но эту кассету вставит в магнитофон и проиграет, сидя на диване перед светящимся экраном телевизора, уже кто-то другой.       Потому что она снова будет в главной роли.       «Это просто жизнь».       «Я здесь, чтобы остаться».       Остаться.       Остаться...       Однажды ночью Марти так крепко напился, что уснул, сидя на диване перед телевизором, прямо во время просмотра своего любимого канала. Он храпел, уронив голову на грудь, непроизвольно пуская слюни себе в бороду, его кожа, в тусклом свете экрана казавшаяся синей, жирно блестела от пота; объёмистое брюхо свободно обвисло, не поддерживаемое ремнём штанов, потому что штаны и выцветшие широкие трусы Марти были спущены, и вялый отросток в гуще чёрных волос виднелся из-под горы тяжёлой плоти.       Лиза взяла на кухне нож, бесшумно дошла до телевизора, шагнула, заслонив собой светящийся экран, на котором всё ещё извивалось чьё-то тело, и остановилась перед Марти.       Лиза представила, как станет резать. Как потечёт кровь. Какой голос будет у Марти, когда он закричит. Или, может быть, он настолько пьян — до бесчувствия — что очнётся не сразу и сможет лишь выдавить хриплый, рычащий стон боли, силясь разлепить отёкшие веки?       Нож был большой, острый, отменно отточенный. Лиза знала, как его употребить. Она так давно хотела это сделать.       Он называет своё добро «Риком». «Ловкий Рик», вот оно как. Этот чувствительный приятель с нежной кожей принёс ей столько неприятностей. Лиза думала о том, как обезглавит Ловкого Рика, чтобы никогда больше не иметь с ним дела.       Болевой шок даст ей время, чтобы продолжить. Она готова была смириться с тем, что её взгляд так и останется затравленным, когда она протянет свободную руку, чтобы снять с чужого лица эти невыносимо чёрные солнцезащитные очки. Она практически забыла, как выглядят глаза за ними.       Когда она в последний раз видела глаза Марти? Она забыла, какого они цвета. Она забыла, какого цвета её собственные. Она не смотрела в зеркало, даже когда умывалась. В конце концов, что нового могло оно ей показать?       Лиза приблизилась, сделав ещё один лёгкий, беззвучный шаг. Она стояла теперь прямо перед ним, и ей было очень холодно. Ни ярости, ни торжества. Когда она медленно подняла руку и занесла нож, ей показалось, что пальцы сейчас разожмутся от напряжения.       Марти спал мёртвым алкогольным сном, и она могла творить абсолютно всё что угодно, он всё равно бы не успел помешать.       Всего лишь гора дышащей, потеющей, сладко храпящей плоти, развалившаяся на проседающем старом диване…       …гигантская гора бесформенной колышущейся розовой плоти, пронизанной пульсирующими сосудами, покрытой островками редкой чёрной человеческой шерсти и пятнами желчи.       Ожившая мусорная куча, увенчанная знакомой головой, лежащей, словно на подкладке, на собственной невероятно разросшейся бороде.       Голова-осьминог с косматыми чёрными щупальцами бороды, одутловатые пористые щёки сочатся румянцем, неизменные чёрные очки неизменно блестят, словно новенькие.       Голова открывает рот и произносит:       «Я же говорил».       Цветные пятна сливаются в бессмысленно пульсирующий невыносимый узор, на фоне которого без остатка растворяется падающий нож.       Ей столькое хотелось ему сказать… И ещё больше хотелось с ним сделать.       От накатившей дурноты пальцы просто разжались сами собой.       Измазанные красным зубы скрипят в тишине, вновь стёсывают помаду, помада смешивается с кровью из лопнувшей губы. Лиза уже не чувствует ни кислого послевкусия рвоты, ни солёного кровяного железа. Всё потеряно. Всё было потеряно. Эта проклятая слабость решила всё.       Голова Лизы Армстронг проламывается под давлением железных пальцев, и прозрачный ликвор смешивается с кровью на грязной белой коже.       В тот день она пошла на кухню и аккуратно положила нож в ящик стола, откуда он был взят.       Марти так никогда и не узнал об этом.       Лиза могла бы перехватить лезвием ненавистное горло и бежать, бежать куда-нибудь далеко, где никто не взялся бы её разыскивать.       Конечно, он последовал бы за ней всюду.       Съёжившись на грязном полу в своей кошмарной стране снов, отказавшись от надежды собрать по кусочку расколовшийся разум, Лиза Армстронг бормочет одно и то же:       «Пока я жива».       «Пока я жива».       «Пока я жива…»       И каждый раз знакомый голос звоном в ушах заканчивает:       «…я собираюсь остаться».