Мой дом это ты

      «Из соседней комнаты снова слышатся крики, а я всё не могу вспомнить, как давно мне стало неуютно находиться дома. И можно ли теперь назвать это место таким громким словом, как «дом»? Что есть дом?» - излитые на бумаге мысли юного Чимина, как эпиграф к нашей истории. Тихий шелест деревьев и звуки водящей ручки по странице дневника, как музыкальное сопровождение всей его жизни в течение последних нескольких лет. Самый добрый друг, самый преданный слушатель и самый родной дневник с незамысловатым узором на обложке.       В семье Пак сейчас творится полная неразбериха, родители вечно ругаются, старший брат редко вспоминает о Чимине, только по каким-либо важным делам и праздникам, если повезет. Юнги давно живет отдельно, в самом центре Сеула, с любимой невестой и престижной работой. Он оставил младшего братика без опоры около шести лет назад, тогда малышу было всего четырнадцать, а хен уже собирал вещи, для переезда в столицу, чтобы продолжить своё обучение там. Ги, как Чимин сам называл его раньше, был самым, что ни на есть, лучшим братом. Всегда мог выслушать, помочь советом или делом, несмотря на вечные бурчания и прилипчивости малого. Он не редко позволял Минни оставаться с ним в комнате в грозу и убаюкивал, успокаивающими словами, трусливого братишку.       Но вот Мин, фамилия у него была от матери, поскольку родители тогда не были официально расписаны, уезжает и напрочь забывает о младшем, что остался в семейной обители, где уже всё было не так гладко, на момент отъезда. Так думалось Чимину, во всяком случае, он и не думал, что Юнги просто не успевает связаться с братом из-за навалившихся сложностей, проблем с не такой уж и любимой невестой, что похоже собралась провести опытного адвоката Мин Юнги на деньги. На самом же деле хен никогда не забывал о брате, переживал и следил за ситуацией в семье, чтобы забрать Чимина к себе, когда в этом появится действительно острая необходимость. И тогда статус лучшего друга переходит к, на то время, ещё новому блокноту.       А тем временем самый младший Пак продолжал замыкаться и всё больше погружаться в свой собственный мир. Мысли о нескольких порезах вдоль вен, которые бы непременно всё решили, появлялись в светлой голове не раз. Но до сих пор их удавалось успешно подавлять. Однако, крики в гостиной и хлопки дверью становиться всё отчетливее, а это давит. «Неужели, они не могут понять, что даже продолжая твердить о своей любви ко мне, они сами гонят меня в это состояние, своими скандалами?» - продолжает аккуратный почерк на выбеленных листах тетради.       Действительно, родители по отдельности продолжают заботиться о младшеньком и ни в коем разе его не ущемляют, безгранично любят, но продолжают ругаться, заводя сына в тупик. «Неужели любовь так запросто испаряется? Неужели в конце всегда это всё обращается в ненависть? Так может и начинать не стоило. Если однажды ненависть превратилась в любовь, то разве не логично, что она запросто вернется когда-то к своему первоначальному виду?» - слёз не осталось давно, они заменились философскими размышлениями и глубокими вздохами.       Чимин откладывает ручку, прочищая горло, запивая затем всё это сладким чаем с лимоном. Пшеничные волосы снова лезут в глаза и Пак откидывает их привычным движением пальцев, после плотнее кутаясь в шарф, что греет больное горло. Простуда в это время года неизбежна, особенно в купе с ослабленным с детства иммунитетом парня. Еле переставляя ногами, Пак выключает освещение в своей комнате, за исключением ночника, привычка с малых лет, так проще переживать грозу, которой он всё ещё страшится. Блондин укладывается в холодную постель, прячась в одеяло по самую макушку, и затыкает уши такими привычными берушами, чтобы не слышать посторонних шумов. Завтра снова в институт, нужно хорошенько выспаться… снова привычная рутина, шумный коридор и кажущиеся вечностью лекции.       Утро встречает теплыми лучиками солнца, что весьма удивительно. Это заставляет ненадолго оставить своё угнетенное состояние, не насладиться такой погодой Чимин не может, его романтичная натура просто не позволяет. Похоже, сегодня прекрасный день. Так парень пытается настроить себя, но ленивая улыбка спадает с лица, стоит расслышать утреннюю истерику матери. А вот и обещанная рутина.       Любимое черное худи удобно прилегает к телу, скрывая под своим капюшоном стеснительную подавленную натуру. Вязанный шарф уютно ложится на шею, а обтягивающие джинсы уже не жмут так сильно, как пару месяцев назад. И это не потому что ткань разносилась, просто кто-то совсем перестал заботиться о трехразовом питании, перейдя на перекус раз в день, если он и вовсе не окажется забытым. Потребность в еде сама собой сошла на нет. Кажется, это называют апатией? Ну, когда ничего не хочется и как-то в общем всё равно. Но это ещё не она, слава Богу, Чимин не перестал испытывать какие-либо чувства, кроме голода. И это дает хоть какой-то шанс на приход к прежнему состоянию. В гостиной привычно шумно и душно от выплевываемых оскорблений в лица друг друга. Чимин незаметно выскальзывает из квартиры, захватив ключи и кое-как наскоро напялив любимые кеды.       Солнце не перестает радовать, даря жителям Пусана ещё немного тепла перед наступлением холодов. Пестрая листва, что ранее красовалась на вершинах деревьев, давно перемешана с грязью и размазана по асфальту беспощадным потоком людей. Если у кого и есть апатия сейчас, то похоже у природы. Серость, слизь, грязь и сплошная плаксивость в виде выпавших осадков. Чимин наслаждался природой только в раннем беззаботном детстве на счастливых прогулках с родным братишкой и радостными родителями. С тех пор многое поменялось… без шанса на восстановление.       А вот и они, холодные коридоры института, что радушно принимают своих студентов после недлительных выходных. Шумная толпа несется прямиком на беспомощного Чимина, абсолютно не заботясь о безопасности людей, которые вообще-то тут тоже ходят. Пак валится с ног и отлетает к стене, под натиском массы шумной компании. Он старается подняться, но внезапно накатившее головокружение не дает этого сделать. Похоже, вчерашняя температура ему всё-таки не померещилась. Вот черт, а ведь до заветной аудитории оставалось не так много. Там бы он спокойно сел и всё было бы просто прекрасно. - Пак, вы в порядке? – перед Чимином возникает всегда приветливое лицо местного врача Ким Сокджина. Пожалуй, один из немногих, кто всегда о парне заботился, как о собственном сыне. В кабинете у Кима блондин оказывался часто, по причине своего иммунитета. Джин-хен – так врач просил называть его – знал о здоровье Чимина больше любой медкарты и всячески помогал ему справляться с недомоганиями. - Просто голова закружилась, ничего страшного, не переживайте, - Пак всё же поднимается с холодного пола с чужой помощью и собирается удалиться, сетуя насчет скорого начала пары, однако, Сокджин упорно утаскивает младшего в медпункт, где пишет ему справку и укладывает на койку, прекрасно зная о нежелании мальчика находиться дома.       Врач сует ему градусник, уходя в соседнюю комнату, что-то собирая там. Он возвращается через пару мгновений с молодым практикантом, как оказывается позже. Ким представляет парней друг другу и быстро проговорив про декана и документы, уходит, изящно махнув халатом. Практикант сначала неловко мнется, а потом поднимает свои глаза, совсем как у маленького олененка, на пациента. Чон Чонгук, восемнадцать лет, помогает Сокджину в медпункте, студент третьего курса местного медицинского колледжа. Темная копна волос, располагающий теплый взгляд, которым можно вмиг исцелить, и не менее теплые целебные руки, которыми он позже забирает градусник у Чимина. Брови парня тут же неумолимо ползут вверх. - Тридцать девять и восемь! Да кто ж с такой температурой учиться то ходит? Чимин-хён, нельзя так, - и пусть Пак вовсе не разрешал этого неформального обращения, ничего против он не имеет. Только лишь слабо пожимает плечами в ответ на реплику студента, не в силах на более яркое выражение эмоций. Мягкий тембр голоса ласкает слух, заставляя прикрыть глаза, - сейчас я поставлю тебе укол, и ты сможешь поспать. Не знаю, что за ситуация у тебя, но Джин-хен сказал, что дома тебе не будет уютно. Поэтому, думаю, с этим мы что-то придумаем, но всё позже, а сейчас лечиться!       С этими словами Чон суетится в помещении, подготавливая всё к процедуре, а после склонятся над Паком, помогая тому перевернуться на живот. Он бережно стягивает с парня белье и обрабатывает место, где скоро будет красоваться маленькое пятнышко от укола. Чонгук просит расслабиться и мягко поглаживает хена по руке в успокаивающем жесте. Как ни странно, всё проходит менее болезненно, чем старший ожидал. Чонгук мягко улыбается, натягивая белье на его законное место и прикрывая Чимина одеялом, настаивая на сне, а после убирает всё нас свои места и выкидывает использованную ампулу и шприц в отведенную для этого урну.       Чонгук ещё очень долго сидит рядом с постелью, поглаживая старшего по волосам, помогая заснуть. И просто стараясь развеять все его страхи и проблемы – так ему кажется.       «Гроза всегда была одной из моих самых страшных фобий. Сверкающая молния, что делит небо на несколько частей, почему-то приводит меня к мысли, что и моя жизнь может вот так запросто рассечься, разбить мне сердце от любого неверного шага, с таким же громыханием, ни капли, не пожалев хрупкую натуру» - ещё в подростковом возрасте у Чимина были подобные мысли. На самом деле, всю жизнь его посещали подобные теории, и мальчик постоянно искал связь между всем, что было в его жизни. Он многое примерял на себя, трактовал явления не так как все и видел что-то, что не доступно понятию других людей.       Очередной раскат грома заставляет Пака испуганно подскочить на кровати, совсем позабыв о слабости. На электронных часах, что мирно сверкают над дверью, горит позднее время - 23:12. Чимин всё ещё в медпункте института, закутанный в одеяло, вокруг ни души, как кажется ему сначала, и это неимоверно огорчает пугливого Минни. Но его чуткому слуху удается уловить тихое сопение на соседней койке. И этот хрип, вряд ли принадлежит Сокджину, который всегда возвращается на ночь домой к своей семье, любимой жене и детям. Пак смутно вспоминает, кто мог бы ещё находится на постели. А после в его голове красными буквами горит имя практиканта, и он принимается звать на помощь. - Чонгук?.. – сипит парень, стараясь дотянуться до руки, свисающей с койки, напротив. Однако температура всё ещё не сошла, и потому каждое действие отдается головокружением и тупой болью в мышцах. Тогда блондин решает использовать голос, прокашливаясь и произнося чуть громче, - Чонгук, ну же проснись.       Пак улавливает копошение, вероятно, запутавшегося в одеяле практиканта, а через мгновение встречается с его сонным взглядом. Чон потирает лицо, прогоняя последние признаки сновидения, а после немного испуганно смотрит на старшего. - Хен, что-то случилось? Чувствуешь себя хуже? – Чон аккуратно усаживается на матрас Чимина, проверяя температуру последнего своей большой ладонью. Сейчас Чонгук без привычного халата, он в обычной просторной футболке и свисающих с бедер штанах. Похоже, он успел сбегать домой, пока Пак спал здесь под присмотром Сокджина. - На самом деле, - старший немного мнется, а потом как-то совсем по-детски и жалобно смотрит на шатена, - я испугался… Раскат грома и свечение молнии… я просто проснулся от начинающейся грозы и теперь мне страшно. Возможно это глупо, однако у меня есть некоторые мысли по поводу этого явления…       Чимин высказывает Чонгуку свою теорию и тот, как не странно, понимает его и даже включает какие-то свои мысли, которые прекрасно вливаются в размышления Пака. Чон забирается на постель парня, аккуратно обнимая его за пояс. Он устраивает их под одеялом, отвернув Пака от окна, чтобы даже не думал пускать свой взгляд в небо. Гук принялся рассказывать пациенту забавные случаи из своей практики и постепенно Чимин вовсе позабыл о пугающих раскатах. Старший и сам разговорился, теперь их беседа больше была похожа на диалог, чем успокаивающий монолог Чонгука. - Всё хорошо, хен, – зевает парень, удобнее перехватывая хрупкое тело своими руками. На часах уже давно за полночь и им не мешало бы поспать, если Чимин планирует выздороветь в ближайшее время. Потому Чон успокаивающе гладит нового друга по волосам призывая к отдыху, - Ничего не бойся. Если тебе что-то потребуется просто скажи об этом мне.       И Чимин скажет, обязательно скажет. Ведь теперь у него появился ещё один собеседник, помимо вечно занятого Джин-хена и никогда не отвечающего, но всегда слушающего дневника. Паку почему-то очень хочется обсудить с Чонгуком всё, излить душу, и остаться в этих теплых руках как можно дольше. Но сейчас ему надо отдыхать, чтобы возможность разговора была, а то смерть от температуры им тут не нужна. Хотя это уже, пожалуй, преувеличение, что вообще свойственно Паку.       Самое яркое воспоминание из детства это, пожалуй, теплые руки брата и его голос, всегда с хрипотцой. Такой убаюкивающий во время грозы, ободряющий перед важными контрольными и гневный после очередной плохой полученной оценки. Кажется, такой безразличный ко всему Юнги не может волноваться о ком-либо настолько сильно? Но с Чимином он был невероятно эмоциональным. Но всё это пришлось оставить в глубоком прошлом, чтобы лишний раз не ранить чуткое сердце. Брат покинул стены семейной обители, забрав с собой спокойную жизнь.       «Говорят, что старший брат не может быть чуткий от слова «совсем». Он непременно будет обижать вас и отбирать сладости. Так утверждают все. Не уверен, говорят это они от незнания или от личного опыта… Не может же быть так, что у всех братья такие изверги? Мне что единственному так повезло с Юнги? Он бывает груб, безусловно, у всех такие периоды бывают. Но это случается редко, во всяком случае на мне он свою злость не вымещает» - так размышлял Чимин всего несколько лет назад. Не то чтобы после отъезда старшего Пак возненавидел его, совсем нет. Но тоска, продолжала грызть сердце, особенно, во время очередной ссоры родителей.       Знакомые теплые руки обвивают торс под футболкой. Ах, Юнги снова залез во сне лапками в тепло. Привычные тесные объятия, прямо как в детстве, так тепло и уютно, наконец брат снова рядом… но… брат? Нет-нет, Мин в Сеуле далеко от Пусана и уж точно за ночь не появился бы рядом с Паком. Не так быстро и не так резко. Но почему же так тепло? Откуда веет этим трепетом? Кто так собственнически сжимает в своих объятиях? Чимин сонно разлепляет глаза, фокусируясь на обстановке вокруг себя. Бежевые стены, ширма, мягкий свет, который оставляет на стене тени. Окно позади, но Чимин не имеет возможности повернуться, его тесно прижимают к себе со спины. - Чонгук? – как и ночью, парень принимается будить практиканта тихим шепотом, чтобы не вырвать из сна слишком резко. Младший не подает признаков пробуждения, продолжая посапывать, опаляя дыханием тонкую шею Пака, - Чонгуки? - Мм? – Чон откликается на более смелый зов, но продолжает прибывать в мире морфея большей частью разума. Он утыкается лбом в чужое плечо, причмокивая тонкими губами, а затем лениво открывает глаза, - Хен, что такое?       Пак молчит, только сильнее ежась в чужих руках, пока парень позади в полусонном состоянии пытается сообразить, что понадобилось этому хёну в шесть утра. «Может это у него бзик такой людей будить постоянно?» - на мгновение мелькает в голове, но Чон решает не запариваться и укладывает макушку обратно на подушку. Нос как-то привычно зарывается в чужие волосы и сон снова окутывает тело. - Сделай одолжение, дай поспать, - Чон тихо бурчит куда-то в чувствительную шею и всё-таки погружается в долгожданную негу, оставляя хёна наедине со своими мыслями.       «Он такой простой, как будто люди могут быть такими беззаботными и теплыми ко всем. Слишком естественно для привычных человеческих масок, но слишком неправильно для современного времени лжи и лицемерия. Так кто же ты такой Чон Чонгук и откуда в тебе столько детской наивности?» - чуть позже отразиться на страницах дневника. Парнишка и правда заинтересовал такого любящего всё анализировать Чимина. Чон разрушил мир и стены, которые Пак так тщательно возводил, без особых усилий. Стоило только пустить в ход такое ласковое «хен» и все мысли разбежались в разные стороны без возможности на восстановление сложной системы. И что с этим делать Пак не знал. В нём сквозил интерес к мальчишке, ему нужно было узнать, что это за человек и как у него выходит быть таким… живым? Ведь по убеждениям Чимина в современном мире просто невозможно быть собой, без заполненной масками кладовки. Никто в это время не живет для других, всё делается лишь для себя, собственной выгоды.       Даже искренней любви почти не осталось. Странно, но некоторые всё-таки снимают маски, ради кого-то, но это стало такой редкостью, по сравнению с браками по расчету, что это практически незначительный процент, который привычно округляют до нуля. Примером этого исчезающего вида является Ким Сокджин, который бросил все ночные смены, которые он отрабатывал для надбавки в зарплате, ради того, чтобы не обделять любовью свою жену.       Масок нет только у детей, но это до поры до времени, пока не стукнет четырнадцать, до первой пьянки или выкуренной сигареты. Но что тогда с Чонгуком? Он инопланетянин, пришедший к нам с земель, где всё так просто и легко, где все добры друг к другу и непременно уступают места в автобусе вежливым бабушкам?       И только по этим причинам, из-за желания изведать, Чимин идёт на сближение. Чтобы проверить, узнать, им движет, как и всеми другими, собственные убеждения. Он обязан узнать темную сторону беззаботного практиканта. (Только поэтому, иных причин, конечно, нет).       Начать общаться с Чонгуком плотнее оказывается совсем не сложно. Младший сам всё время ищет встречи с неуклюжим Паком, вечно «случайно» сталкиваясь с ним в коридорах, непременно в начале перемены проходя мимо аудитории, где у хёна была пара. А Чимин в свою очередь продолжает появляться в медицинском кабинете по той или иной причине. Но это он и правда не специально, это всё его природная рукожопость и невнимательность.       Вскоре Чону даже удается взять номер блондина и с тех пор они ежеминутно переписываются в какао, порой присылая друг другу забавные фотографии. А Пак всё понять не может, что же не так и почему этот парень настолько открыт и активен, ничего не требуя взамен. И он списал бы всё на юный возраст, однако, ему однажды приходится стать свидетелем разговора двух девушек с его потока, который моментально ставит всё на свои места. - Ах, новый практикант в медицинском крыле такой горячий, - Чимин закатывает глаза, расслышав позади себя такой страстный шепот, но невольно вслушивается, надеясь, на полезные сведения. И он их, как не странно, получает. - Это точно, но он такой замкнутый! – огорченно пищит вторая собеседница, - невозможно с ним заговорить, он всегда такой отрешенный и холодный. Их шушуканья прерывает преподаватель, но этого уже достаточно, чтобы Паку удалось выдвинуть свою теорию и наконец осознать, насколько глуп он был всё это время.       «Глупо было полагать, что у Чонгука нет масок из-за его возраста. У этого парня может быть сто и одна маска, однако, я не ощущаю того привычного напряжения как при общении с «масочниками», он полностью открыт и свободен от этих оков. И тут остается только два варианта: либо Чонгук слишком хороший актер, что в принципе невозможно, потому что в любом случае мне удается увидеть каждую маску, либо, что более вероятно, он оставил маску в шкафу, когда предался общению со мной. Он… снял маску, ради меня?» - появляется в дневнике этим же вечером. Чонгук так уютен и притягателен в своей теплой манере. Неужели он скрывает этот потрясающий образ от мира сего? А может, маска его наоборот не для всех, а только для Чимина? Думать о такой стороне совсем не хочется, однако исключать этого всё же не стоит. Всё же в душе теплится мысль о том, что Чон срывает все свои маски, только ради него.       Чимин ранее никогда не задумывался о своих ощущениях к тому или иному полу, он прекрасно понимал, что любовь дело такое, ей не важен пол, возраст, раса. Если сердце требует, то ему противиться просто невозможно, да и незачем. Потому в этом плане Пак просто плыл по течению. Чувства не пугают, пугают маски – такого мнения он придерживался. Однако, настоящие чувства всё же редкость, по тем же размышлениям парня. Потому и доверие к любому их проявлению было слегка настороженно.       Но мысль о том, что с Чоном хорошо и приятно, почему-то ничуть не отталкивала и студент смело увеличивал количество часов, отведенных для встреч с новым другом. Наверняка сложно сказать, когда именно они стали друзьями. Возможно, в первый же день, когда между ними проскользнула та нотка взаимности и понимания, а может и в следующую встречу – никто из них не знал. Да и играет ли это роль?       «Этот дурак, перекрасил мои волосы. «Чиминни-хен, давай попробуем тоник на твоих волосах». Конечно, тоник, спасибо, Гуки. Но это чертов рыжий не вымывается никакими моими усилиями, а ты радуешься своей выходке, ведь «Чиминни-хён так похож на настоящего котенка» …».       Отношения крепли, а концентрация приятных смущающих фраз уже зашкаливала. Щеки, казалось, вечно находились в этом розоватом оттенке. Чон умел смущать и не стесняться при этом. Он мог выпалить что-то из ряда «Чиминни, такой бойфренд, когда лежит на моих коленях» при своем непосредственном начальнике и не поморщиться, в то время, как Чимин приобретет бордовый окрас с головы до ног.       «Издеваешься, Чон Чонгук? Предложить мне стать твоим парнем, а потом запереться ванной?» - Дурак, - бурчит рыжий, уже вот как полгода, Чимин под бежевой дверью ванной комнаты в квартирке Чонгука, - так много смущающего говоришь и ничего, а тут вот заперся. Открывай! А то точно не соглашусь! - А ты хотел согласится? – слышится по ту сторону совсем какой-то детский голосок. Перед глазами сразу же появляется образ той надежды в совсем оленьих глазках, на таком невинном личике. Ну точно дурак. - Придурок, - продолжает бурчать старший, - будто и сам не понимаешь, что я собирался сказать.       Поиск правды как-то неожиданно отходит на второй план. Маска, не маска, а может просто природная стеснительность? Таких вариантов может быть сколько угодно, но важно другое. И Чимин осознает это, только когда узнает каждую частичку этого парнишки. Важен комфорт, важно ощущение, важно то, что именно тебе дает этот человек на уровне духовном. Нет смысла в поиске масок, если ощущение искренности в разы больше.       «Мой дом это ты, Гуки» - Пак проводит по последней странице дневника. Их история так заурядна, кажется, но в то же время так необычна только для них двоих. Перечитывать свои переживания и мысли об этом чуде почти годовалой давности, оказывается, так волнительно. Найдя свой дневник при переезде от родителей, Пак посвятил ему целый вечер. Чон сейчас барахтается по кровати за его спиной, пытаясь пройти уровень очередной игрушки, коробки стройными колонами стоят у двери, готовые к утренней погрузке, за соседней стеной гремит бит, вернувшегося недавно брата, он отлучился домой на неделю, неимоверно скучая по родному брату. Но работу не оставил, самый востребованный продюсер не может иметь выходных.       И все прежние мысли кажутся глупым бредом в этой обстановке. Юнги до сих пор любит его, и никогда не оставит непутевого младшего братика, как и Чонгук в общем-то. Пак берет со стола маркер и выводит аккуратным почерком на той же странице дневника «Дом это не помещение, не место где мы рождаемся и живем. Дом — это образ тепла, уюта, но это воплощение можно найти и в человеке. И я нашел свой угол в этом мире, и этот угол в твоем сердце, малыш с оленьими глазками и кроличьими зубками.» - Лишь одна верная мысль, - шепчет он, снова возвращаясь взглядом к Чонгуку, ловя его непонимающий взор, - мой дом это ты, Чонгуки.