Невозможная любовь... ( Фанфик по фэндому "Султан моего сердца")

45. - Эсма! В ответ на юношеский возглас жизнерадостный девичий смех звонкими переливами разлетелся по заброшенной части сада, куда редко наведывались обитатели дворца. Подобрав длинные юбки, юная Эсма, смеясь, обернулась на бегу, отчего её локоны с рыжеватым отливом задорно подпрыгнули из - под накидки, покрывающей голову, и в них огненными бликами заиграли лучики солнца. - Догоняй, Намык! Никогда не поверю, что девчонку догнать не сможешь, - девушка лукаво усмехнулась через плечо. - Эсма, ты сама напросилась, не пеняй потом! - делая вид, что его очень задели её слова, юноша ускорил бег. Догнав строптивую Султаншу, обхватил руками её плечи и развернул к себе. От быстрого бега и смеси смущения и удовольствия от того, что она оказалась в его объятиях, щёки юной Эсмы покрылись румянцем. Её зелёные глаза, лукаво прищурившись, смотрели на юношу с ожиданием. - Не смогла убежать от меня, Эсма? - глаза цвета морской волны, обрамлённые густым рядом тёмных ресниц, с восхищением смотрели на девушку. Чёрные, как смоль, густые вьющиеся волосы спускались почти до плеч, а скулы едва покрылись лёгким налётом только - только пробивающейся бороды. "Не захотела убежать", - подумала девушка про себя, а вслух спросила: - Эсма - Султан, хотел ты сказать? Хитро улыбнувшись, Эсма гордо вскинула бровь, не стремясь, однако, вырваться из рук юноши и стараясь не подать вида, что любуется его красотой. - Эсма - Султан, - завороженно глядя в её глаза, оказавшиеся так близко, повторил Намык. - Моя Эсма, - поправил он себя шёпотом, приближая своё лицо к её лицу. Моя Эсма... Беспощадно разрываемые на мелкие тающие частички нарастающим ощущением реальности, эти заветные слова неумолимо растворялись на задворках пробуждающегося ото сна сознания пока не превратились в едва уловимые отголоски ушедшей навсегда юности, а вместе с ней лёгкости и беззаботности. Неласковая реальность настойчиво пробивалась сквозь нежную дымку сна, оставляя вместо грёз разрозненные пазлы, которые раз за разом усиливали чувство тревоги. Намык... Их разговор... Его потрясение... Её слёзы... Пазлы складывались в единую картинку, реальность становилась всё более явственной и осязаемой и, наконец, представ во всей красе перед уязвимым после сна сознанием, накрыла с головой, придавила огромной тяжеленной глыбой, из-под которой не хотелось выбираться. Остаться бы там, в этом сне из далёкого детства, не просыпаться больше никогда, не чувствовать этой боли, одиночества и краха всех своих надежд. Но природа никогда не идёт на сделку с иллюзиями и неумолимо берёт своё: выспавшийся организм переходит в стадию бодрствования, независимо от твоего желания или нежелания, и так по кругу, пока ты жив. С трудом приподняв отяжелевшие веки и разглядев очертания стен и мебели, Эсма поняла, что она в гостиной. После ухода Намыка, выплакав, казалось, все свои слёзы, обессиленная, она уснула прямо здесь, на диване. Султанша провела рукой по лбу, окончательно проснувшись и вспомнив события сегодняшнего дня. Да что это происходит с ней? Когда она плакала так в последний раз? Невозможность счастья, неудовлетворённые амбиции, несбывшиеся девичьи грёзы, желание отомстить за убийство одного брата другим сделали из неё женщину решительную, стойкую, несгибаемую, с сильной волей и цепкой хваткой в довесок к мужскому складу ума, которым щедро наделила её природа. Чувство справедливости, жалости, сострадания она отодвинула в самый дальний уголок своей души как нечто, что могло нарушить её планы, которые она долго и тщательно вынашивала. И только любовь оказалась ей неподвластна. Как ни старалась Эсма спрятаться от неё подальше, в самые неподходящие моменты она пробуждалась и поднимала свой бутон, словно любопытный цветок, получивший каплю живительной влаги и долгожданный солнечный луч. Это неуправляемое чувство дерзко кричало ей: "Смотри, я жива! Жива!", задевая те струны души, о существовании которых она успела забыть, чем и выбивало почву из - под ног привыкшей держать всё под контролем Эсмы - Султан и ставило под угрозу срыва все её планы. И потому гордая Эсма в панике каждый раз спешила сорвать этот непослушный цветок, не позволяя ему раскрыться в полной мере, не давая ему сделать себя слабой, уязвимой и зависимой, вновь и вновь надевая на себя, как броню, маску безразличия и высокомерия. Когда-то давно она дала себе слово, что никогда больше не позволит себе стать слабой. Что-то до боли знакомое было в потоке слёз, который разразил её сегодня, как долгожданный спасительный ливень орошает исстрадавшуюся, испепелённую долгой изнурительной засухой землю. Когда-то давно, выплакавшись также, она пообещала себе, что не проронит больше ни слезинки. Она разучилась плакать. Разучилась верить. Разучилась прощать. Запретила себе все эти слабости. В день, когда она узнала об участи Мустафы, она окончательно отмела все эти ненужные сентиментальности, сделав вывод, что они не имеют ценности в мире, где есть власть и борьба за неё. Ей не позволили оплакать и похоронить брата, так же, как и её матери. Мустафа был захоронен, как предатель, без каких бы то ни было почестей, положенных члену Династии Османов. Вещи, которыми он пользовался при жизни, и которые должны были быть сохранены как память для потомков об их владельце, исчезли, их не поместили в музей славы её предков, где хранились памятные вещи всех ушедших Падишахов. Такова была воля молодого Султана Махмуда, который оплакивал убитого дядю и мстил за его смерть и за покушение на свою жизнь. Ни следа не осталось от Мустафы, как будто и не было вовсе её родного брата. Только её память о нём и постоянные, непрекращающиеся обвинения её матери в адрес Махмуда. ... Лучи послеобеденного солнца щедро освещали со вкусом обставленную комнату, оставляли танцующие блики на паркетном полу и мягких коврах, сотканных вручную. Эти беззаботные сорванцы настойчиво норовили заглянуть в глаза царственной особы, лежащей на подушках, словно показывали, что перед ними все равны, что звания и титулы, придуманные людьми, им вовсе не указ. Щурясь и пытаясь отмахнуться от этих непрошеных гостей грациозным движением руки, Эсма прислушалась. Тихо... Звенящая тишина, поселившаяся в опустевшем дворце, непривычно резала слух. Лишь маятник напольных часов из красного дерева, инкрустированных бронзой и украшенных витиеватыми резными элементами, венчающими макушку, гулко отсчитывал уходящие в небытие секунды. Гордая и много пережившая уже Эсма - Султан вновь почувствовала себя одинокой, загнанной в угол девчонкой, не знающей ещё вкуса жизни, но сполна уже ощутившей горький привкус разрушенных надежд. Когда-то давно, когда она, сама того не желая, стала хозяйкой этого дворца и женой паши на тридцать лет старше себя, она оплакивала свою судьбу под монотонный ход этих бессловесных свидетелей её загубленной жизни. Позже она осознала, что замужество, всё же, принесло ей определённые выгоды. Но и отняло у неё самое заветное - возможность любить и быть любимой, возможность доверять тому, кого выбрало сердце. Тогда, много лет назад, до самой последней минуты она ждала и верила. Всем своим ещё наивным девичьим сердечком верила в чудо. Верила в то, что их с Намыком любовь сотворит невозможное. Верила, что он не отпустит её, не позволит разлучить их, не предаст их любовь. Верила до самого последнего момента, когда её везли по улицам Стамбула в карете, обитой красным бархатом и запряжённой четвёркой лучших лошадей из дворцовой конюшни, а народ, встречающий свадебную процессию, выкрикивал пожелания счастья юной невесте. До сих пор она помнит этот цокот копыт, оглушительным эхом терзающий уши и отсчитывающий гулкие удары её сердца. Её везли к жениху в их новый дворец, пожалованный дядей Селимом в качестве свадебного подарка. Везли навстречу неизвестности, сквозь страх и надежду, что это дурной сон, который закончится, стоит ей проснуться. Что это не её, полную жизни и надежд, отдают нелюбимому, старому мужчине, которого она видела пару раз за свою короткую жизнь и подумать не могла, что её судьба будет связана с ним долгие десять лет. Из воспоминаний Султаншу вывели голоса, доносящиеся из сада - смена караула. Приподнявшись на подушках, Эсма обнаружила, что укрыта мягким покрывалом. Кто-то позаботился ней, не нарушив её покоя. Не ускользнуло от внимания госпожи и то, что и осколков огромной вазы, которую она швырнула на пол в порыве бессильной злости, уже не было на ковре. Ее рука привычно потянулась к колокольчику и мгновение спустя разочарованно опустилась. Райхан не придёт. А видеть приставленных братом служанок не хотелось без крайней необходимости. Она вновь откинулась на подушки и натянула повыше покрывало, накрывшись с головой. Пусть провалятся они все к чертям собачьим. 46. Когда кортеж Повелителя скрылся с глаз Анны, первым порывом девушки было бежать. Бежать за Повелителем и защитить его, если понадобится. Бежать к отцу и проверить, всё ли с ним в порядке. Она даже добежала до своей комнаты, лихорадочно схватила с пуфика накидку, бросилась к двери... И внезапно остановилась, вспомнив пронзительный взгляд Повелителя. "ВЕРЬ МНЕ". Закрыв дверь и упёршись в неё лбом, девушка какое - то время постояла без движения, чтобы успокоился шквал эмоций. Страх за двух любимых мужчин разрывал трепещущее сердце на части. Воображение услужливо рисовало картины страшных событий, которые могли с ними произойти. "Стоп!" - усилием воли она остановила калейдоскоп картинок и табун мыслей в голове, вспомнив взгляд Махмуда и сфокусировав всё внимание только на нём. Глупышка даже не подумала о том, что охранники просто не выпустят её за пределы дворца, когда в городе не спокойно. Сейчас в ней рождалось неведомое доселе чувство единения и доверия. Когда двое как один. И хотя каждый из них отдельная единица со своим характером и мировоззрением, но если она выбрала идти одной дорогой с Повелителем, она должна научиться принимать его заботу о ней. Его взгляд не был приказом или попыткой запереть её в четырёх стенах. В нём не было ни страха за неё, ни принуждения выполнить его волю. Но в нём была просьба, горячая просьба мужчины, который запросто мог приказать, но хотел, чтобы она сама, добровольно приняла его заботу о ней в том виде, в котором он может её дать. - Ай! - дверь распахнулась с обратной стороны, больно ударив по лбу. Занятая в своими мыслями Анна не услышала лёгкой поступи приближающихся шагов. - Анна? - удивилась Айпери, попытавшаяся войти в комнату и встретившая неожиданную преграду на своём пути. - Ты чего это двери подпираешь? - со смехом спросила наложница. Но, увидев, как Анна, сморщившись, потирает ладошкой место ушиба, девушка быстро подошла к столику, на котором стоял кувшин с водой, окунула в него платок, отжала излишки влаги и протянула учительнице, присевшей на кровать. - Спасибо, - поблагодарила Анна, прикладывая платок ко лбу. Приятная прохлада остудила и зуд кожи и жар мыслей. - Я тебя чуть не зашибла, а ты меня благодаришь, - как ни в чём ни бывало улыбнулась Айпери. Анна внимательно посмотрела на девушку, стараясь понять, играет она или говорит искренне. - Ты знаешь о беспорядках в городе? - спросила Анна. - Да, сегодня услышала от Амбера - аги, - кивнула наложница. - Ты от этого сама не своя? - спросила она, присев рядом и положив ладонь на свободную руку подруги, лежавшую на коленях. Искреннее участие Айпери вновь взбудоражило эмоции. - Повелитель отправился в город, - проговорила Анна, - и отец там совсем один... - Ну, Повелитель, хоть и отправился, зато с охраной, - резонно рассудила Айпери. "В прошлый раз он тоже был с охраной", - пронеслось в голове Анны. - А твой отец в состоянии позаботиться о себе, - уверенно продолжила наложница. - Не огорчайся так, Анна, верь, и всё будет хорошо, - жизнерадостно заключила Айпери, сжав ладонь подруги в своей. Анна не смогла не улыбнуться её оптимизму. - Ты где полдня пропадала? - спросила она, возвращая платок. - Я тебя не видела совсем. - У меня здесь дел всегда много, - неопределённо ответила Айпери. - Представляешь, заглянула на кухню, к Сейфеттину - усте, а у него там Амбер - ага котлы намывает. Зрелище то ещё, - рассмеялась наложница. - Да уж, бедный Амбер, - не удержалась от смеха и Анна, представив неженку - евнуха за таким нелёгким и мало подобающим ему занятием. - Поделом ему, меньше будет с наложницами трепаться, - ничуть не жалея его, со смехом отчеканила Айпери. - Джеври - калфа сегодня сурова, всех тяжёлым трудом наказала, - немного посмеявшись над Амбером, уже серьёзно заметила Анна. - Это не самое страшное наказание здесь, - поведя выразительной чёрной бровью, поведала Айпери. - Так что, можно сказать, они легко отделались. - А какое же самое страшное? - любопытная натура учительницы взяла верх над опасением строить предположения в этом вопросе. - Тебе лучше не знать. Да тебя это и не коснётся, - заверила её Айпери. - Да я и не наложница, - тихо сказала Анна. - Не наложница, - повторила её слова Айпери. - А вот Султаншей можешь стать, - с хитрой улыбкой поддела она подругу. - Да ну тебя, Айпери, - легонько стукнув её по руке, отмахнулась Анна. - Придумаешь ты, как всегда. - Ну, ты ведь вернулась, - метко заметила Айпери. - Повелитель не упустит возможности воспользоваться этим, - ещё раз поддела она подругу. - Кстати, а почему ты так долго не возвращалась? - спросила она как бы невзначай. - Я думала уже, не свидимся больше никогда. - Это долгая история, - уклончиво ответила Анна, не осознавая в полной мере того факта, что вся эта история известна Айпери во всех подробностях. - Пожалуй, принесу тебе поесть, ты же у меня и не обедала сегодня, - спохватилась Айпери и направилась к двери. - Я ведь и пришла проверить, здесь ли ты, но ты своим лбом все мои планы в пух и прах разбила, - открывая дверь, наложница ещё раз поддела подругу. Со смехом бросив ей вслед подушку, которая, ударившись о ловко закрытую наложницей дверь, осела на пол, Анна опять осталась наедине со своими мыслями. 47. - Как вы тут, Сейфеттин – уста? Как твой помощник? – осведомилась Джеври – калфа, войдя в кухню и спускаясь по ступеням. - Амбер молодец, - улыбаясь, похвалил евнуха повар. – Взгляни, Джеври – калфа, сколько посуды он мне перемыл, - мужчина повёл рукой в сторону огромного чана, доверху наполненного чистой кухонной утварью. Рядом стояла и пара вымытых котлов, на которых ещё блестели капельки воды. Джеври – калфа удовлетворённо кивнула, окинув взглядом внушительную гору посуды. - А где сам Амбер – ага? – деловито поинтересовалась она, не обнаружив евнуха в поле зрения. - А ещё помог мне приготовить чечевичный суп, баранину и свежую пахлаву на ужин, - сделав вид, что не услышал вопроса калфы, продолжал петь дифирамбы своему помощнику пожилой повар. - Сейфетин - уста, - начиная терять терпение, Джеври - калфа требовательно посмотрела в лицо повара. - Ты мне зубы не заговаривай. Я спросила: где Амбер - ага? Понимая, что больше не удастся отвлечь внимание этой строгой женщины от её цели, Сейфеттин – уста, обречённо вздохнув, показал на топчан в углу, наполовину скрытый мешками с мукой и крупой. На той части топчана, что выступала из - за мешков, виднелись мужские ноги в широких шароварах и башмаках с заострёнными и приподнятыми кверху носами. - Спит?! - не веря своим глазам, спросила калфа у повара. - Спит, - сокрушённо пожал плечами повар. Джеври - калфа даже рот раскрыла от изумления: вот негодник, спать средь бела дня! Не долго думая, она схватила со стола кувшин с водой и направилась к спящему евнуху. Но, подойдя ближе, остановилась, тронутая увиденной картиной. Амбер лежал на жёстком топчане, положив под голову чалму и сложив ладони под пухлые, без единого волоса щёки. Причмокнув полными губами, он что-то беззащитно пробормотал во сне. Лицо евнуха было таким умиротворённым и по - детски милым, что калфа не решилась сделать то, что собиралась. "Надо же, уснул на жёстком топчане", - обескураженно подумала женщина. Сколько она помнила Амбера, он всегда был неженкой. Сколько у них было препирательств по поводу его постели, даже и не сосчитать! Амберу всегда требовались матрас помягче и подушка попышнее. Видите ли, если он плохо спал ночью, то потом он сам не свой целый день. И ведь правда: если у Амбера не задался ночной сон, то потом у всего гарема не задавался день: всё шло наперекосяк. А Амбер и сам был не рад такому, это всё его "тонкая организация", как он говорил. Хоть он и был продан в рабство совсем маленьким, Амбер был настолько милым ребёнком, что все старались его побаловать, кто как мог, а уж его пухлые щёчки с детства никого не оставляли равнодушным. Ну а когда мальчика в довольно раннем возрасте определили в евнухи и стали обучать новому ремеслу, то о тяжёлой работе он и вовсе позабыл. И вот сегодня совсем умаялся, бедняжка, вычищая котлы и кастрюли. Заметив на себе любопытный взгляд повара, Джеври - калфа поспешила вновь принять строгий вид, который подрастеряла при виде мирно сопящего евнуха. Ещё не хватало прослыть мякготелой! - Дай ему поспать полчаса, Сейфеттин - уста, - поставив кувшин обратно на стол, сказала она повару тем же строгим тоном, которым расспрашивала его об Амбере. - А потом пришли этого олуха ко мне. - Как скажешь, Джеври - калфа, - пряча улыбку в бороде, кивнул повар. Заметил - таки её слабость! - Чем это у тебя здесь так воняет, Сейфеттин - уста? - не переминула в ответ уколоть его Джеври - калфа, сморщив нос от разнёсшегося по кухне запаха чего - то горелого. - Ох, - спохватился повар, подбежав котелку, в котором что - то поднималось и перетекало через край. - Молоко убежало. Вот ведь чума, никогда за ним не уследишь, - сокрушался он, дуя на белую пену. - Может, просто не стоит отвлекаться, чтобы не переводить продукты зря? - сделала резонный вывод калфа и, довольная тем, что по горячим следам удалось сравнять счёт в слабостях, покинула помещение. 48. Площадь Эт Мейдан постепенно заполнялась народом. Люди стекались с разных сторон, кто поодиночке, кто группками, приветствовали друг друга, переговаривались, кивали головами. - Правильно, правильно, - слышались с разных сторон одобряющие реплики. - Нечего церемониться с этими преступниками! - убеждённо кивнул своему собеседнику пожилой мужчина с сединой в бороде, но горячим, как в молодости, взглядом. Приближалось время казни, о которой было объявлено за час до её начала. И сейчас люди ожидали справедливого возмездия за свои страхи, страдания и убытки. Несколько дней в столице продолжались погромы то тут, то там, мирные жители со страхом ожидали наступления темноты, опасаясь за свою жизнь, за жизнь своих детей и близких. Минувшей ночью случились самые масштабные беспорядки сразу в нескольких районах города - зачинщики, почуяв безнаказанность, позволяли себе дерзкие высказывания в адрес Султана и его новой армии. И сейчас, после вмешательства Повелителя, народ чувствовал себя так, как чувствует себя маленький ребёнок, за которого заступился большой и сильный отец. - Что там, Зифир? Кого вдруг решил казнить наш дорогой Султан? - поинтересовался Дмитрий у вернувшегося с улицы помощника. Сквозь тонкое стекло в убогом окне до них доносились взволнованные пересуды: "казнь, по приказу Султана, сегодня". Зифир отправился разузнать, что происходит. - Султан щедр на казни в последние дни, - усмехнулся помощник. - Сегодня казнят бунтовщиков, которые совершали погромы, а вчера - Халета - эфенди. Говорят, его труп до сих пор на площади висит. - За какое же такое преступление наш грозный Султан казнил своего "верного" слугу? - с театральным удивлением спросил Дмитрий. - За покушение на свою жизнь, - вновь усмехнулся Зифир. Наигранное удивление улетучилось, и лицо бывшего посла приобрело выражение мрачной удовлетворённости: - Доигрался, старый лис, - мстительно произнёс Дмитрий. - Могилой меня пугать вздумал. Не по себе шапку выбрал, Халет - Эфенди. - А что же Эсма - Султан? - вновь обратился он к Зифиру. - О ней ничего не знаю, - пожал плечами соглядатай. - Так узнай, Зифир! - посла раздражала неопределённость, а эта необходимость валяться в постели в то время как вокруг продолжала кипеть жизнь, для него и вовсе была невыносима. Тем временем на площади уже заканчивали сооружать эшафот, а народа собралось столько, что и яблоку негде было упасть. Толпа нетерпеливо ждала, напряжение в воздухе нарастало. Наконец, на площадь привели заключённых, которые были встречены гневными улюлюкиваниями и проклятиями собравшихся людей. Арестанты шли пешком, ступая босыми ногами по острым булыжникам мостовой. Ноги их были обмотаны толстой верёвкой, которая шла от одного к другому связывая несчастных в единую цепь, в которой они и передвигались. Стоило одному сделать более широкий шаг или резкое движение, как это чувствовали все остальные, заваливаясь, пошатываясь на ходу, толкая друг друга или падая на колени. Руки у каждого пленника были связаны за спиной такой же толстой верёвкой. Со всех сторон арестантов окружал конный конвой. Доставив пленных к месту казни, солдаты спешились и помогли арестантам взобраться на эшафот, а один из них, оставшись на лошади, чтобы все его хорошо видели и слышали, развернул пергаментный свиток и приготовился громким голосом зачитать указ Султана. Не успел он и рта раскрыть, как раздался громкий окрик одного из заключённых: - Ваш Султан не будет править спокойно, пока не даст свободу моей стране! Толпа взорвалась гневными восклицаниями, а осмелившийся на дерзость повстанец немедленно получил сильный удар от сопровождавшего солдата. Согнувшийся от боли грек больше не имел возможности сопротивляться и дерзить, но гневный блеск его глаз так и не утих. - Внимание! - глашатай окинул строгим взглядом толпу, усмиряя её и требуя тишины. - Указ Его Величества Султана Махмуда Второго Хазлетлери! Когда прозвучало имя правителя, на площади наступила суеверная тишина, словно в этот момент сам Султан появился здесь. - "За подстрекательство, нападение на мирных жителей, погромы, причинение вреда здоровью и угрозе жизни горожан нарушители спокойствия подвергаются смертной казни через повешенье. Подобная участь ждёт каждого, кто осмелится посягнуть на здоровье, жизнь и имущество подданных его величества Султана Махмуда!" - торжественно чеканя каждое слово провозгласил глашатай, не отрывая глаз от свитка, чтобы без искажений произнести всё написанное в документе. Пока оглашался приговор, пленных размещали на их местах и затягивали на их шеях прочные петли. Глашатай подал знак, из - под ног пленников убрали опору и их тела повисли в воздухе. Под тяжестью подвешенных тел туго затянутые петли неумолимо забирали остатки воздуха и жизни у приговорённых людей под гневные, а порой и откровенно азартные выкрики толпы. - Повелитель! Повелитель! - раздались вдруг удивлённые голоса. Кто - то сразу же склонил голову, кто из почтения, а кто из страха. Кто - то из любопытства обернулся на цокот копыт, чтобы посмотреть на правителя, но, увидев его статную фигуру, величественно восседавшую на белом породистом скакуне и окружённую кортежем, спешил опустить глаза. Солдаты как по команде выстроились по стойке "смирно", подобравшись и глядя перед собой. Пожалуй, только им можно было не опускать глаз в этот момент - как только Султан появлялся в поле их зрения, на них автоматически ложились обязанности по его охране. В полной тишине Султан Махмуд и его свита остановились между эшафотом и собравшимися людьми, на фоне висящих безжизненных босых ног.