все будет хорошо

Выжженная до основания память, похожая на совершенно белый, но исколотый и изрезанный бумажный лист, призраки которой осколками впиваются в череп. Левая бионическая рука, созданная для того, чтобы убивать было легче. Что-то на дне сознания, что толкнуло его, безвольное оружие, броситься в холодные воды вслед за Капитаном Америкой, чтобы, противореча приказу, его спасти. Годы пустоты, крови на руках и холода за плечами. Тело, напичканное химией, не приспособленное к условиям без обнулений, препаратов вместо крови и долгого сна в криокамере. Зимний Солдат стоял на пороге новой жизни и не знал, что же с ней делать. И что это значит — жить. Пришлось учиться этому простому искусству, доступному всем с рождения, заново. Баки — теперь он сам так себя называет и хочет, чтобы также к нему обращались другие — пытается что-то строить. Время идет неумолимо, и пока Капитан Америка — Стив, он же Стив, они были друзьями — спасает весь мир и пытается его отыскать, Баки умело скрывается от всего мира. По крайней мере, он обзаводится своим углом и постепенно познает самого себя. Например, что любит свежие фрукты и ненавидит толпы, предпочитая одиночество и тишину. Баки до войны таким, кажется, не был — тот экземпляр обожал общение, всегда был в центре событий. Дружелюбный, общительный, романтичный до безумия Джеймс Бьюкенен Барнс, который погиб на войне настоящим героем — и не вернулся. Баки ходит по музеям, как по темным закоулкам подсознания, и узнает больше о себе, Стиве, Ревущей команде. Узнает — не вспоминает. Воспоминания возвращаются удушливыми ночами, и не всегда кошмарами. Иногда Баки просыпается с застывшим криком на губах и инстинктами, врубленными на максимум, пытающимися в темноте узреть невидимого врага. Но иногда его губы сами растягиваются в подобие изломанной улыбки, что не уходит с лица, пока Баки не просыпается — даже тогда он чувствует ее отпечаток, ее невидимый след. Такое редко, очень редко, но все-таки случается. Вот только такие сны ничем не лучше ужасов с Гидрой и бесконечной чередой убийств — после них в груди тянет и холодеет, и Баки еще долго смотрит в пустоту, не имея сил ни уснуть, ни подняться. В основном в этих снах он еще ребенок или совсем юноша. Он исследует мир в пределах маленького Бруклина со своими законами и порядками, падает с деревьев и обдирает коленки, защищает Стива и впервые-вторые-третьи влюбляется. Черт, это было почти лет сто назад, но все-таки было — Баки в этом уверен больше, чем во всем, что вычитал о Джеймсе Барнсе. Однажды Баки заводит дневник — или, может, его подобие — и записывает все, что снится. Повседневная жизнь не блещет изысками — она простая, серая и без сюрпризов, но это то, что Баки нужно. Спокойствие. Тишина. Он записывает сны, по кусочкам собирает воспоминания, выстраивает линию жизни с нуля. Баки пишет обо всем, о чем думает, и что его мучает. Однажды Баки дрожащей непослушной рукой выводит явно чужие слова: «Железная рука? Это же огонь, чувак!» Баки глупо смотрит на синие чуть смазанные буквы, не понимая, что это и откуда взялось. Он уходит в своих размышлениях куда-то далеко-далеко — туда, где был ребенком с вечно ободранными коленками и широкой улыбкой с неполным комплектом зубов, — не осознавая, что прямо здесь и сейчас его трясет, как от лихорадки, а рука обводит надпись снова и снова, снова и снова, пока та ширится, занимает все больше пространства... «Железная рука? Это же...» Лист рвется, ручка трещит и ломается — повсюду синие кляксы и пластиковые осколки. Баки выдергивает лампу из розетки, отодвигает стул и резко поднимается, начинает ходить взад-вперед по маленькой комнатке в кромешной тьме, но это, конечно, ни к чему не приводит. За окнами город шумит, сирены кричат, а у Баки, кажется, все рушится. Конечно, у него есть родственная душа. У всех есть родственная душа. Как он мог даже не подумать о том, что она где-то здесь? А именно — в этом веке. Надпись, по злой иронии судьбы исчезнувшая вместе с рукой, говорит об этом прямо. В сороковых у Баки ведь не было бионики вместо плоти. Когда Баки был ребенком, надпись, проступившая на коже, конечно же его смутила. Какая еще к черту железная рука? С одной стороны — круто, но... Все-таки это странно. Стиви ходил сзади и утешал, как мог, пытаясь убедить, что по крайней мере с такой надписью Баки точно найдет свою родственную душу и ни с кем не спутает. У Стива была своя трагедия — на его запястье расцвело алыми буквами «Привет». Самое обычное, серое, заурядное приветствие. Долгие годы спустя Баки пытался познакомить Стива с разными девушками, те неизменно говорили ему это чертово приветствие, а он им в ответ — строчку из какого-нибудь Шекспира. «Фиалке ранней бросил я упрек: Лукавая крадет свой запах сладкий Из уст твоих...» — и все слащаво-романтичное в таком же духе. Баки каждый раз закатывал глаза, но вот девчонки таяли. Стив, правда, ни с одной так и не зашел дальше одного свидания, отворачиваясь даже от самых сногсшибательных красоток. Стив был в этом вопросе неисправимым романтиком и идеалистом — верил, что должен дождаться свою родственную душу, а до этого ни с кем и никак. Баки на это только фыркал. Баки не был настолько принципиален в этом вопросе, убегая в закат с какой-нибудь Самантой или Мэри, которую бросит через неделю. Но он все-таки признал, что идея с Шекспиром оригинальна. На самом деле у Баки тоже были мечты, связанные с родственными душами. Вечность спустя они растворились в тумане будней, но все-таки они были — иначе бы Баки и Стив тогда, раздобыв где-то кучу фольги, не стали бы на каждый Хэллоуин конструировать Баки «железные руки». Это был жуткий шуршащий кошмар, который из памяти не вытравить даже бесконечными обнулениями. И никто им так и не восхитился, не считая детей, которых Баки своим видом веселил. Но, в конце концов, тогда они получали много конфет. А потом приходит война, и становится не до фиалок и ненастоящих железных рук. Баки перестал мельтешить по комнате, понимая, что это ему ничем не поможет. Теперь те слова имеют совершенно другое значение в этом времени, и картинка уже другая. Баки тупо уставился на свою бионику, словно бы не узнавая ее, и не смог сдержать усталого вздоха. Жизнь странная, судьба странная. Значит, ему с рождения было предначертано упасть с поезда, и выжить, и стать оружием в чужих руках. «Железная рука? Это же огонь, чувак!» У мироздания странное чувство юмора. Если оно вообще есть, конечно. Всю ночь Баки пролежал без сна, глядя в одну точку, не чувствуя ни усталости, ни потребности закрыть глаза. Память услужливо показывает киноленту событий с того дня, как Баки оторвался от Гидры, убийств, разрушений — Баки спокойно выдыхает задержавшийся в легких воздух только тогда, когда понимает, что никто ему не говорил тех самых слов. Баки свою руку прячет за длинными рукавами и перчатками, но все-таки. И никто из жертв не бросал ему такие странные комплименты перед тем, как его кровь прольется на асфальт. Это привнесло в сердце спокойствие, и уже перед рассветом Баки уснул. Многие стремятся найти свою родственную душу хотя бы для галочки в жизни, но Баки захотел обратного. Никогда не встречаться. Никогда не видеть того, с кем соединен невидимой прочной нитью. Потому что прекрасно знает, что своей родственной душе он не нужен. Что Баки может дать другому человеку? Хотя бы в теории? Баки, имеющий только выжженную не до дна память, похожую на исколотый ручкой, заляпанной синими кляксами и с жирной неразборчивой надписью лист; левую бионическую руку, что без всяких иных подсказок указывает ему на родственную душу; что-то, скребущее изнутри, готовое разорвать на куски своего носителя? Баки не ненавидит людей, но все время находится от них в отдалении, такой его (вынужденный) выбор; он ни с кем не знакомится, не ведет дружеских бесед и совершенно (почти) не страдает по этому поводу. Только старушка на углу, продающая в лавке неподалеку овощи и фрукты, всегда улыбается при встрече, и он неизменно спрашивает, как у нее дела. Сложно строить взаимоотношения, когда мало того, что, оказывается, не знаешь, как это делается (Джеймс Бьюкенен Барнс ухмыляется из могилы), боишься потерять контроль над Зимним Солдатом. Зимний Солдат, или программа, или демон — он здесь, внутри. Стучит о прутья своей клетки — звон отдается непрекращающейся головной болью, — стоит по стойке смирно и ждет приказаний. Винтовка за спиной, маска на лице, волосы и руки в засохшей крови. Зимний Солдат всегда готов к новому заданию. А потом приходит Капитан Америка — Стив, Баки, его зовут Стив, он твой лучший друг детства, вспоминай, — и все действительно рушится. Баки бежит по инерции. Зимний Солдат не просыпается, но тело помнит все то, что он, лишь отсутствие человека, знал: как уворачиваться, как бить, как стрелять, как ездить. Как спасаться. Произошел взрыв, погибли люди, и мир быстро нашел злодея на главную роль. Стив пытается его спасти, пытается сделать хоть что-то, и лишь навлекает на себя проблемы. «Я этого не делал», — повторяет Баки вновь и вновь, но мир его не слушает — миру слишком нравится расстановка ролей в этом спектакле. Баки знал бы, если бы устроил взрыв. Баки знал бы, если бы Гидра его нашла и использовала. Баки знал бы, если бы Зимний Солдат потерял контроль. Потому что Баки помнит каждого, кто мертв. Идея доказывать кому-то что-то — это в корне провал. Ему обещают психушку до конца жизни, еду по три раза в день и прогулки во внутреннем дворике на коротком поводке. Это если, конечно, его не попытаются ввести в состояние равное смерти с помощью очередной химии по венам, но Баки старается об этом не думать. Баки ни о чем не думает. «Меня зовут Баки», — говорит в пустоту; в пустоте оно же и остается. «Психиатру» не нужен человек, ему нужно оружие без воли и памяти. Он взывает к нему сакральными словами из старой книги, взывает к демону, пожирающему душу только Баки — и получает его. Баки снова все рушит, почти добавляя к старым кошмарам новые. Снова стоит на обломках своей жизни, подобия жизни, чувствуя, как трясет. Несмотря ни на что, Стив пытается его спасти. Стив борется за него, и только ради этого стоит бежать дальше, и выживать, и тоже бороться — все по инерции. Сложно представить завтрашний день, когда весь мир, сокрушаясь, что типичный сценарий о победе добра над злом пошел прахом, мечтает отрубить тебе голову (не думай о Гидре, не думай о Гидре, не думай ни о чем). И в этот момент кажется, что хуже быть не может, но жизнь снова бьет Баки Барнса под дых. «Железная рука? Это же огонь, чувак!» Баки слышит эти слова, и время останавливается, и все рушится — во второй раз, или в третий, или в сорок восьмой, какая уже разница? Баки слышит эти заветные слова от, Господи, ребенка практически. Ребенка в красном костюме, решившего стать супергероем, остановившего удар бионики. Баки не может пошевелиться, Баки не может ничего сказать. Баки просто смотрит. Надпись, выведенная заботливой рукой неизвестных высших сил, которой больше нет, горит алым пламенем на потерянной руке. Баки так и стоит с безмолвным «Ты?» на губах, когда Сэм, птица с обломанным крылом, толкает парня. Бой продолжается, становится не до фраз и судьбы. — Я тебя ненавижу, — говорит после Сэм Баки, когда они оба обезврежены и связаны паутиной, и Баки глухо смеется в ответ — осознание нелепости происходящего вкупе с зависшей над ним опасности прошибает насквозь. Сэм думает, что Баки еще больший псих, чем говорят. И незамедлительно сообщает ему об этом. Баки, пока есть время, препирается, но только для вида, и потому что это Уилсон. Потом были пятна, смазанные краски, удары и все герои мира, вышедшие с экранов телевизоров, чтобы Баки придушить собственноручно. Это покажут в новостях, где скажут, что террористу мирового масштаба с неустановленной личностью удалось сбежать. Джеймс Бьюкенен Барнс больше не смеется. Джеймс Бьюкенен Барнс навсегда остается в музее на черно-белых фотографиях за витринами, которые периодически протирают от пыли. — Стив, — обращается Баки, когда они наконец взлетают, оставляя разруху и все, что было дорого, позади, — ты нашел свою родственную душу? Вопрос, наверное, странный, особенно в таких обстоятельствах. Стив продолжает смотреть в беспроглядную полосу прорезаемых ими облаков и исчезающего солнца. Стив молчит очень долго, и Баки думает, что тот вовсе решил оставить ответ в своей душе, никому не показав. — Нашел, — спустя все же какое-то время говорит Стив, не отвлекаясь. — Но сейчас все слишком сложно, Бак. «Долго и счастливо» никак не получается, когда речь о героях. Не говоря уже об этом конфликте. Баки хочется спросить, с кем же связан Стив, но молчит. А ведь ему страшно хотелось, чтобы Стив обрел наконец свое счастье после Пегги. — Ты был прав, когда сказал, что быть родственными душами недостаточно, — чуть тише добавляет Стив. «Я действительно такое сказал?» — первая мысль у Баки, но он не произносит ее вслух. Достаточно давить Стиву на больную рану. Вместо этого он спрашивает: — Помнишь парня в красном костюме? С паутиной и акробатическими трюками? Ты его знаешь? — так, словно просто интересуется, и этот интерес никак не связан с разговором о родственных душах. Стив все равно слышит в этом голосе и напряжение, и усталость, и печаль. Все эмоции Баки для него как на ладони, пускай тот и изменился совсем, став другим человеком. Стив включает автопилот и разворачивается к Баки. — Впервые его увидел. Видимо, Тони совсем сошел с ума, если приписал к этому делу ребенка, — делится Стив, пусть и не понимая цели этих вопросов о каком-то мальчишке. Но ведь для Баки это важно — Стив видит это в его глазах, несмотря на то, что сам Бак предпочитает смотреть в пол и мрачно думать о своем. — Ах, да. Еще он из Квинса. И когда Стив только успел это узнать? Развел дружескую беседу во время боя? Скорее всего. Правда, Баки плевать, где живет этот самый парень, которому, наверное, лет пятнадцать — его волнует другое. — Бак? Что случилось? Сказать или нет? — Бак?.. Баки отворачивается к безликим серым стенам. Все равно лучше, чем смотреть на Стива сейчас. — Он моя родственная душа, Стив. Моя. Родственная. Душа, — повторяет Баки уже по частям, чтобы смысл сказанных им слов достиг хотя бы его. Даже не оборачиваясь Баки знает, что глаза Стива округлились, и теперь он просто смотрит на ту самую железную руку. Ну да, Стив, у тебя тоже не было времени подумать об этом и прийти к логическому выводу — родственная душа Баки из этого века. — Ты же понимаешь, что мы... — Я понимаю, — прерывает Баки устало, не желая выслушивать лекции об очевидном, садясь. — Никогда и никому не говори об этом, хорошо? Никогда и никому. Особенно тому парню. — Хорошо, Бак, — тихо отвечает Стив, возвращаясь к управлению самолета, что уносит их в край вечного холода и снега. Теперь, когда у Баки наконец-то перерыв между боями, у него есть время просто подумать о том, куда же он, черт возьми, встрял. И о том, что это все: раскол Мстителей, Капитан Америка в бегах, тюрьма для поддержавших их — не стоит его одного, поломанного Баки Барнса, оружия в руках Гидры, выжженного и изрезанного, как исколотый ручкой бумажный лист, заляпанный красными с черным кляксами. Он говорит об этом Стиву, потому что слова вырываются сами из сердца — если Гидра еще не вырвала его, конечно, — и в ответ ему: не думай об этом, Бак. Ты стоишь целого мира, ведь ты мой лучший друг. И Баки не думает. Баки смотрит, как Ваканду озаряют последние лучи солнца. Смотрит, как город — настоящее сокровище, скрытое от всего остального мира так, что они даже не подозревали все это время — медленно погружается в темноту, словно в мягкое пуховое одеяло. Баки впервые за все время своего пробуждения чувствует себя по-настоящему живым. Баки не думает. Баки забывает обо всем, что лежит по ту стороны Ваканды, где он, кажется, наконец-то нашел покой. Баки пытается забыть. Что-то скребется на корке сознания, освобожденного и от Зимнего Солдата, и от Джеймса Бьюкенена Барнса, но Баки не слышит. Только потом догадывается, на что все это время пыталось указать его... что? Покой — роскошь временная и неустойчивая, особенно когда речь о Баки. Т'Чалла находит его, и одного взгляда достаточно, чтобы Баки понял все. В мирное время будь готов к войне. Баки считал, что обрел настоящий покой, но все время ждал чего-то. Как оказалось — безумца из космоса, решившего уничтожить не всю Вселенную, а только ее половину. Самое прекрасное, что он на это способен. Самое прекрасное, что он это сделал. Баки чувствует что-то, не имеющее определения, растерянно смотрит на свои руки, бормочет последнее, неверяще: «Стив?..» — и рассыпается в серый пепел. Баки падает с устойчивой земли Ваканды в никуда, Баки падает с поезда в холодную пропасть, Баки приземляется в оранжевый песок и поднимает маленький столп — зачаток песчаной бури. Не хватает только ветра. По привычке бытия Зимним Солдатом Баки анализирует свое состояние и поднимается, когда понимает, что не чувствует боли. Но что-то все равно с ним не так. Баки смотрит на левую руку. Не железную. Просто руку. Набор родинок на предплечье и знакомая надпись на запястье, горящая слабым красным свечением, которым гореть не должна. На всякий случай Баки осматривает себя, но нет — в остальном ничего не изменилось, и Баки остался Баки, а не своей версией из сороковых. Осталось понять, где он оказался и, отталкиваясь от этого, решить, что делать дальше. Вокруг лишь бесконечные пески, а на небе застывший закат — вовсе не такой, какой он видел в Ваканде. Этот окрашен кровью. Кажется, будто Баки застрял в какой-то пустыне. Он выбирает направление наугад и идет в никуда, потому что больше не остается ничего. Пейзаж не меняется, а количество песка растет в геометрической прогрессии. Баки рассматривает недвижимые, вечные барханы, которые не трогает ветер, и думает, что в его мире они лучше. Пусть в настоящей пустыне Баки никогда и не был. Его мире? Интересно, с каких пор Баки решил, особенно после всего, что мир — его? И почему думает, что в другом? Баки осознает только сейчас то, что не заметил сразу, взволнованно прижав руку к груди. Но, кажется, для беспокойства нет причин. Ни для чего нет причин. Баки падает обратно в теплый песок, зарывается в него пальцами. Все такое нереальное, и Баки уже не знает, что делать. У него сердце не бьется. Честно говоря, не так он представлял себе жизнь после смерти. Честно говоря, простое небытие, темнота, несуществование были бы лучше застывшей картинки. На множество километров ни жизни, ни движения, ни звука. Только шелест. Шелест? Но ведь ветра нет. Баки поднимается, весь в этой неестественно оранжевой дряни, и идет на звук. Какая-то глупая надежда толкает его вперед, туда, где навеки застывшее солнце соприкасается с далекими неизведанными землями, даря им свой предсмертный поцелуй. Надежда себя оправдывает — вдалеке Баки видит едва различимую, но фигуру, и ускоряет шаг. Может быть, ему повезло, и это один из тех, кто рассыпался вместе с ним. Пусть даже Уилсон! Неразличимая фигура превращается в черное пятно, затем в красное, затем — Баки резко останавливается и пытается снова начать дышать. Потому что костюм другой, маски нет, но он узнал его. Он не мог не узнать его. И надпись, до этого лишь слабо светящаяся, начинает жечь кожу алым пламенем. А этот парень, его родственная душа, ничего вокруг не видит. Он сидит на этом чертовом песке, притянув колени к груди, и не двигается. Баки видит только растрепанные темные волосы, и в груди у него гремит взрыв, уничтожающий все живое. Шелест — это слезы, падающие на грязный песок. Баки стоит и правда не знает, что ему делать. «Железная рука? Это же огонь, чувак!» — гремит в голове мальчишеский голос, разрывая, перекраивая под себя похлеще, чем похороненный в одной могиле с Джеймсом Бьюкененом Барнсом Зимний Солдат. Баки смотрит на свою родственную душу и видит лишь человека, у которого отобрали все против воли. Видит свое зеркальное отражение. И тихо вокруг, как на похоронах. Баки обещал, что никогда ему, тому, с кем связан, не скажет и слова, тем самым отгородив их обоих. От чего? И кому Баки это обещал? Себе? Глупо. Он переводит взгляд на запястье — всегда твердо выведенные, прямые буквы вопреки всему размазываются, стекают по руке до локтя и, изобразив кривую, падают кровавыми каплями. Баки не удивлен. Баки видел слишком много всякого, и он сам, такой до тошноты живой — одно из списка невозможного. Баки выдыхает и делает шаг прежде, чем успевает полностью укрепиться в своем решении. Мысль не догоняет действие, но что-то все же толкает его вперед. А Питер не реагирует ни на что. Ни на звуки шагов. Ни на нахождение поблизости другого человека. Питер оплакивает свою потерю, когда сам безнадежно потерян, а потом чувствует тепло руки на своем плече. — Хэй, — Баки никогда никого не успокаивал (кроме Стива), и слова подбираются с трудом через растерзанное горло, — все будет хорошо. Господи, какой бред. Худшего утешения придумать нельзя. Но Баки должен в это верить, да? Баки должен передать эту веру тому, кому она нужнее. Но это потом — сейчас парень, поднявший большие заплаканные глаза, смотрит на Баки расширившимися от удивления глазами, и в них — осознание. Шокирующее. Пугающее. Питер слышал о Зимнем Солдате. Видел его по телевизору. Читал длинные статьи в интернете. Смотрел фотографии с места событий, строил теории и делился ими с Недом... Дрался с ним в аэропорту во время раздора Мстителей, в конце концов! Теперь тот сидит рядом, освещенный мягким светом мертвого солнца, и в глазах его — искреннее желание помочь. Удержать то последнее, что от Питера Паркера, в одно мгновение потерявшего все, подведшего тетю Мэй и мистера Старка, осталось. Питер смотрит то на него, не произнесшего больше ни слова, то на запястье левой руки — он все равно видит надпись сквозь ткань костюма и, господи, задыхается. «Хэй, все будет хорошо». У всех есть родственная душа. Но никто не думает о том, что встретит ее после того, как половина Вселенной обратится в пепел. «Все будет хорошо». Баки еле удается не упасть, откинувшись, и поймать Питера, буквально накинувшегося на него с объятьями вокруг шеи. Не такой реакции Баки ожидал. Но он не знает, впрочем, чего ожидал. Одной рукой ему удается упереться на песок, а другой, слегка поколебавшись — обхватить мальчишку вокруг талии. Сейчас не до того, чтобы охранять свои личные границы, как и думать о чем-то подобном. От цепляющегося за него подростка исходит тепло. Когда хватка ослабевает, Питер, уперевшись руками в плечи, смотрит ошалелым взглядом. Баки уже ничего не ожидает, но все равно удивляется вновь, когда тот, не дав ему ни секунды отреагировать, тараторит: — Меня зовут Питер Паркер! Мне семнадцать лет! Я еще учусь, и я только недавно стал Мстителем, ну, мистер Старк так сказал, а до этого я всем говорил, что прохожу практику в Старк Индастриз... — слова все льются и льются, и Питер, думавший, что умер, не может остановиться, пока глаза его снова не застилает влага. — Прости за то, что было в аэропорту! Я просто хотел помочь мистеру Старку и... Питер не может закончить — на этот раз Баки прижимает его к себе. Кажется, у них впереди еще много времени на разбирательства с аэропортом, Старком и остальным. Как будто это важно сейчас. Правда, Баки не думал, что когда-нибудь свяжется со своей родственной душой, открыв ему, кто он, и обрекая быть связанным с собой вечностью. Но сейчас он нужен ему. Нужен Питеру Паркеру, который потерял все, и чуть не потерял самого себя. Это главное. Наверное, от судьбы невозможно убежать. Или мы творим свою судьбу сами, а она подстраивается, и все эти знаки — не больше, чем намек на то, каким все может быть. Кто знает. Не Баки точно, пусть ему уже и сто лет. Все еще держа Питера, чем собирается заниматься до их возможного воскрешения, Баки смотрит на свою руку — ту самую, которую потерял при падении с поезда, а затем обрел вновь в каком-то другом пространстве и времени. Крови больше нет, вообще. Надпись на месте, целая и невредимая. Не светится. И Баки спокойно, как не было никогда в жизни. Даже в Ваканде было не так. От Питера исходит тепло и пахнет найденным заново домом. Питер что-то сипит в плечо. Все действительно будет хорошо. Несмотря ни на что. Они будут жить.