снафф

я уже давно полюбил тебя, не волнуйся. осталось сделать так, чтобы ты полюбил себя

В первый раз Джо увидел его накуренным. В хлам. В дугу. Вдребезги. В дымину – называйте, как хотите, смысл не поменяется. Сексуальности тут мало, романтики нет совсем: этот красавчик с зачесанными назад светлыми волосами и краснющими сщуренными глазами едва не пополам от смеха сгибается, когда слышит слова вроде асфиксия и шлепать. Режиссеру, кажется, все равно – тот делает свою работу. Потягивая кофе, разъясняет мелкие детали (длительность, позы, кто под кем, кому на лицо) и передает бумаги для письменного согласия. Угашенный блондин под боком все еще посмеивается, все внимание теперь отдавая подлокотнику своего кресла, а Маццелло хочется уточнить, что перспектива на камеру резвиться с ребенком – пусть блондину и, вроде как, двадцать пять, – его не радует. И что парень, вообще-то, прямо сейчас подписывает важные документы в полнейшем расфокусе. — Он профи, — режиссер забирает из рук Джо бумаги. — У каждого свой способ снимать напряжение. Во второй раз Джо видит его в юбке, белых носочках и с густо намазанной помадой оттенка «русский красный» на губах. Студия – далеко не подпольная, но на элитную не претендующая, – пестреет неоновой вывеской над входом; Маццелло цепляется взглядом за донельзя ироничное любовь, подсвеченное в названии ярче всего. Не подумайте, Джо – не ханжа, не пуританин и святого из себя не строит, все эти «только по любви» не для него. У Джо просто уже достаточно опыта, чтобы судить – местные высокие чувства пахнут по́том, клубничной смазкой и купюрами номиналом от пятисот. И если любовь где-то и существует, то по здешним закоулкам ее стоит искать в последнюю очередь. Здесь, как и на любой работе, есть свои правила, обязанности и график – от обычного клиентского отдела в офисе какого-нибудь фейсбука это все отличается только количеством легитимного секса. У Джо уже достаточно опыта, поэтому он может разъяснить для тех, кто еще не понял: порно – это не два часа непрерывного удовольствия. Порно – это тонна бумаг на подпись о согласии и ответственности, анализы на венерический букет раз в две недели и перерыв на отдых каждые пятнадцать минут; это макияж в три слоя на всех частях тела, таблетки в стаканах и симуляция стимуляции; это пик наслаждения в кадре и совершенно не сексуальное опустошение желудка двумя минутами позже; это густо подведенные и неожиданно печальные глаза парня напротив, который в назначенный день пришел, наконец, без тумана в блондинистой голове. Бен – именно так не по-настоящему зовут уже не накуренного парня, – сладкий мальчик. Таких обычно гладят по светлой кучерявой макушке, приговаривая что-то про ангелов; таких называют педиками пьяные незнакомцы на ночных улицах; такие будут улыбаться, даже когда их за волосы тащат через всю комнату до кровати. Бен протягивает ему руку с самым деловым видом, достает из-за уха сигаретку, поправляет идеально сидящий русый парик и виляет бедрами в сторону выхода, хотя до начала съемки остается всего семь минут. Маццелло смотрит ему вслед и думает о том, что глаза, не подернутые пленкой каннабиса, на самом-то деле, довольно живые, а на капризных губах нежно-розовый смотрелся бы куда лучше красного. Они снимаются в три этапа – по перерыву на день после каждой отснятой части. В первый день от Бена пахнет мятной жвачкой и женскими духами, когда он садится к Джозефу на колени, позволяет вылизывать свою шею и царапать щетиной нежную кожу. От него пахнет усталостью и «я просто делаю свою работу», когда он обольстительно улыбается, стягивает с мужчины штаны и старательно двигает головой. От него пахнет той самой клубничной смазкой, когда Бен лежит поперек кровати у Джо на ногах, а руки Маццелло задирают школьную юбку и до красноты отбивают молочные ягодицы. Наконец, от него пахнет «ничего личного» и «давай уже закончим» под ритмичные скачки вверх-вниз, когда последняя сцена подходит к завершению, а лицо парня слишком близко к лицу Джозефа. Если какой-то из моментов и стоит брать за нулевую точку, за начало обратного отсчета, то именно в этот все пошло не по плану и графику. Потому что Маццелло смотрит в прищуренные глаза напротив, где под чернотой растекшейся туши можно разглядеть почти потухшую светлую зелень вперемешку с сероватыми тучами; смотрит на раскрытые в идеальном «о» губы цвета размазанного русского красного и поддается какому-то внезапному порыву: легко, всего на две съемочных секунды, прислоняется к ним своими. Разумеется, для эффекта. Разумеется, чтобы поддержать настроение. Бен резко останавливается, моргает несколько раз, сжимает чужие плечи и выгибается, кончая на несколько минут раньше прописанного в сценарии. После громкого «снято» Джо даже не успевает сказать одну из своих дежурных фраз – что из вежливости обычно говорят незнакомцам после совместного оргазма на камеру? – как парень смеряет его недовольным взглядом и исчезает из павильона, прихватив полотенце. Джо, вообще-то, проблемы не нужны, поэтому он находит его в гримерке – уже переодетого, умытого и собирающего вещи. — Что не так? Бен смотрит в ответ раздраженно, забрасывая рюкзак на плечо. Видеть его не под кайфом и не в женском белье – в застиранной серой футболке с логотипом, кажется, какого-то попсового фильма девяностых-нулевых, – как минимум, непривычно. — Я не буду говорить Майку, потому что не хочу переснимать все заново, но в следующий раз читай требования внимательнее. Джо ловит брошенный в его сторону файл с бумагами – таким себе райдером для рок-звезд в мире порно, – и на первой же странице одним из пунктов видит подчеркнутое, жирным курсивом выделенное; видит и едва не хмыкает. Это без поцелуев – донельзя нелепое, до смешного неуместное. без поцелуев – «у нас война, но оружие с собой не бери». без поцелуев, но под звездочкой и мелким шрифтом: можешь спускать на волосы, душить, кусать и оставлять засосы, гнуть, тянуть, ломать, плевать на лицо – но только без, мать их, поцелуев. Джо хочется спросить что-то вроде серьезно? но парень выглядит таким оскорбленным, что впору просить прощения за нарушение его (единственного, кстати) правила. Правила во всех отношениях дурацкого – все равно что «до свадьбы между нами ничего не будет» или «на первом свидании под юбку не лезь». Бен выходит из прокуренной комнатушки, бросив вынужденное до встречи и напоследок едва не задев Маццелло плечом. В сети его найти оказалось легче легкого. С десяток сайтов для взрослых выдают тонну фотографий и информации – от послужного списка и до размера достоинства, указанного во всех известных метрических системах. Сайты описывают Харди как мальчика с ангельской внешностью, воздают дань его соломенным волосам, мягкой коже и голубым – что, насколько Джо помнит, неправда, – глазам. Весь вечер Маццелло проводит за просмотром видео, на которых мальчика-с-ангельской-внешностью берут сразу четверо в каком-то загородном доме; на которых его душат в ванне или нагибают в декорациях школьной раздевалки. Ролики и фильмы, граничащие со снаффом, никак не вяжутся с милой мордашкой актера – оттого и набирают столько полных восхищения комментариев. Вечный парадокс: чем красивее, тем сильнее хочется растоптать. Джозеф с самого начала понял, что гордо задранный нос парня – всего лишь трюк, и что Бен не из тех, кто до одури любит свою работу. Скорее, из тех, кому выбирать не приходится (из тех, чьи мечты об актерской карьере закончились на влажных и липких простынях, а желание хоть кому-то нравиться – прогибом на камеру; из тех, кто врет родителям в трубку, что еще не нашел работу; из тех, кто выходит из дома и каждый раз молится, чтобы продавец в магазине или незнакомец в парке не тыкнул в него пальцем). Когда на второй съемочный день парень появляется на площадке – неизменно непринужденный, неизменно молчаливый и неизменно идеальный в белье и с русским красным на губах, – Джо отчего-то хочется продлить их рукопожатие. А еще – отдать специально купленный стаканчик с кофе и бумажный пакет с горячими вишневыми вафлями. — В качестве извинений. Глаза напротив – все такие же травянистые, скорее по горечи, чем по цвету напоминающие полынь, необъяснимо тучные (Маццелло не уверен, что способен хоть наполовину передать все возникающие у него ассоциации), с тщательно запрятанной на черном дне зрачков тоской. Бен смотрит несколько секунд в ответ, ломает бровь в недоумении и выдергивает ладонь. — Не люблю вишню, — улыбается кривовато, но все же принимает пакет. — Держи сегодня губы при себе. И не осторожничай так, я не стеклянный. Похоть, таящаяся под светлой кожей и облаченная в застегнутую на все пуговицы рубашку – настоящая ловушка для зрителя. Похоть, помноженная на печаль – сочетание странное и страшное, как сны после двух таблеток экстази, но Джо все никак не может оторваться от глаз напротив. С включением камеры действует совершенно на автомате: отточенными движениями стягивает чужую одежду, дотрагивается везде и даже не думает – вообще-то, думает постоянно, – о том, чтобы снова попробовать русский красный на вкус. У Джо уже достаточно опыта, чтобы понимать: ни к чему хорошему это не приведет, никогда не приводило, что ты творишь, – но даже во время перерыва он не может перестать смотреть, как гримеры промакивают те самые глаза от слез и поплывшей косметики салфеткой, пока Бен невозмутимо отпивает остывший капучино, принесенный в качестве извинений. Отрицать нет смысла: парень, одетый в абсолютное ничего – почти ренессанс, со всеми присущими эпохе идеалами и культом тела. Парень с его давай глубже и я не стеклянный – действительно профи, потому что настолько профессионально ненавидеть себя нужно уметь. Дело, конечно, обычное, Джо понимает: получать удовольствие от унижений намного проще, если ты искренне считаешь, что их заслуживаешь. У Маццелло нет привычки лезть в душу, переходить грань сугубо деловых отношений (поймите правильно, откровенные разговоры и жесты поддержки здесь выглядят куда более непривычно и неловко, чем игры с асфиксией и фингеринг в качестве разогрева), но один только вид парня, показательно выпускающего шипы, вызывает желание накинуть ему что-нибудь на плечи и сжать в кольце рук, пряча от чужих взглядов. По окончании второго дня Бен так же быстро дает стереть с себя белесые капли и размазанную косметику, переодевается в худи и джинсы и уже вызывает такси, когда Джо ловит его у черного входа. Харди напрягается, оглядывается по сторонам и, поняв, что Маццелло вышел именно за ним, спрашивает настороженно: — Что тебе нужно? Джо осознает, по насколько тонкому краю проходит, но: — Просто хотел позвать тебя выпить. Это традиция. — Чья? — Моя личная. Бен долго смотрит на него исподлобья, прежде чем неуверенно кивнуть, соглашаясь. Традицию, естественно, Джо выдумал на ходу – отмечать очередной съемочный день с коллегами, да и вообще общаться после стольких часов непрерывной близости – удовольствие сомнительное. Вы поймите правильно, они все здесь – не сатириазисы или нимфоманки. У актеров и актрис, помимо контрактов на тысячи долларов и белковой диеты, есть мужья, жены, дети, иногда не срабатывающие по утрам будильники, заваленная почта и просроченные счета. У них и вне съемок забот по горло, а во время двойного проникновения думать о том, не забыл ли ты покормить собаку или оплатить штраф за парковку – умение особенное. Джо им владеет в совершенстве, но абстрагироваться от изгибов рук Бена, когда тот поджигает сигарету, оказывается куда сложнее. Отвлечься от румянца, который расползается на мягких щеках уже после первого бокала с чем-то сладко-шипучим, – сложнее вдвойне. Не пропасть окончательно, впервые услышав низкий бархатистый смех, вызванный не дымом марихуаны и не пометкой в сценарии, а всего лишь нелепой шуткой Джо, – практически невыполнимо (не то чтобы Маццелло пытался, но). В тот вечер от Бена пахнет не духами, не клубничным вазелином и не похотью. Простое, вполне человеческое одиночество – как и снафф, не вяжущееся с милой мордашкой актера, – исходит от парня почти что осязаемыми волнами. Харди изо всех сил старается не показывать, как задыхается в их грязной пене – сидя нога на ногу, вскользь говорит что-то о любимых писателях, о вкусе коктейля, родном городе, театре и ни слова о том, почему горечи в его глазах и улыбке хватило бы на литровую бутылку абсента*. У Джо совершенно нет на это права, но ему необъяснимо хочется протянуть руку и вытащить парня из этой толщи воды. Хочется сказать, что Бену совсем не обязательно притворяться каждую секунду, будто прямо сейчас они оба под прицелом десятка камер; сказать, что есть способы отпустить себя и без подожженного косяка; сказать, что парень заслуживает что-то помимо плевков на спину и тугого ремня на шее; сказать, что Джо принимает и понимает это прописанное без поцелуев, но хочет нарушить его так аккуратно и ласково, как не делал, возможно, никто до него. В тот вечер Джо так ничего и не говорит, а Бен так ничего и не понимает. Он позволяет мужчине расплатиться за выпивку, позволяет вызвать себе такси до дома, позволяет приобнять себя на прощание, позволяет прижать собственные руки к пояснице и до упора нагнуть в третий, финальный съемочный день. Джо, конечно, ничего не ждал, но Бен не становится ни на миллиметр ближе (если не считать того, что вся их совместная работа – сплошная близость, самая душная, самая липкая и самая далекая из всех возможных), а любую попытку мужчины сократить между ними расстояние в перерывах парень пресекает с легкостью наточенного ножа. Джо, конечно, изначально ни на что не надеялся, но все равно морщится болезненно, когда в полынных глазах читает уже знакомое это все неправильно, а едва-едва заметное мне жаль и отведенный взгляд тем же наточенным ножом входят по самую рукоять. За все время Маццелло так и не смог заставить себя оставить на теле парня хоть один лишний синяк или укус, но с наступлением ночи и последней отснятой сценой Харди все равно едва может стоять на своих двоих. Даже не дослушав режиссера, плетется до гримерки, на ходу нацепляя халат, и никаких тебе до встречи, потому что встреч у них больше быть не должно. Джо принимает душ, допивает кофе, прощается со съемочной группой, собирает вещи, отписывает пару сообщений – парень так и не выходит. В павильоне уже давно выключен свет, все разъехались по домам, а Маццелло все еще сидит и ждет – сам не знает, чего. У Джо, вообще-то, нет привычки лезть в душу, поэтому он тратит на раздумья около десяти минут, прежде чем постучать в дверь гримерной; тратит около тридцати секунд, прежде чем решиться войти без стука; тратит не больше двух, чтобы окинуть взглядом согнувшегося пополам на хлипком стуле парня. Почти дежавю: все прямо как в первую встречу, только Бен не смеется – трясущимися руками растирает соль по собственным щекам, – и в воздухе пахнет не сладкой травой, а острой и удушающей паникой. Бен не реагирует, когда Маццелло в два шага сокращает расстояние между ними и опускается на колени; Бен сейчас – живой антипример, самая действенная жуткая картинка на пачках сигарет, самые строгие родительские когда вырастешь, даже не думай. Поймите правильно: старательно делать вид, что сердце у тебя гранитное, а тело привыкло и боли не чувствует – это все часть профессии. Изломанные светлые брови и губы цвета мела (тут уже не до русского красного), без звука что-то шепчущие, тряска в оргазменной судороге перед тремя операторами и тысячами зрителей, а потом такие же судорожные заглушенные рыдания в кабинке туалета и полнейшем одиночестве – все это уже издержки. В Бене сейчас – перекореженная изнанка красивой вышивки, дерьмовый вкус во рту и головная боль на утро после хорошей пьянки. Такое бывает, Джо знает: переизбыток удовольствия вызывает привыкание, затем – усталость, а потом ломает тебя на корню. Когда же дело касается Бена, Джо понятия не имеет, что делать. Поступает чисто интуитивно – сжимает ледяные влажные ладони, смотрит прямо в расширенные от ужаса глаза напротив и прижимает белокурую голову к себе. Гладит по затылку, спине, сбивчиво и без конца шепчет дыши дыши глубже дыши пожалуйста дыши, а Бен хватается за его руки, плечи, пальцы, за последнее живое и теплое, что есть рядом. Такое случается: мальчиков с недоцелованными губами и недолюбленными глазами ломает быстрее всех, но Джо, стоящему на коленях в тесной гримерке перед задыхающимся парнем – поймите уже, наконец, правильно, – сейчас совсем не до морали и антиреклам. Джо изо всех сил старается не корябать щетиной взмокший горячий лоб и нежные соленые щеки. Через пять – или тридцать, Маццелло не уверен, – долгих минут Бен, наконец, почти перестает дрожать. Отстраняется, фокусируется на лице рядом. Затем переводит взгляд на свои руки, сжатые в чужих ладонях, затем снова на мужчину, сидящего запредельно близко, а затем отскакивает, едва не переворачивая стул под собой. — Какого черта? — голос все еще осипший; Харди тяжело дышит, моргает часто, силясь понять происходящее. — Часто у тебя такое? — Джо старательно игнорирует злость в его голосе, пришедшую на место испуга, и тоже поднимается на ноги. — Уходи. — Чтобы ты отключился здесь в одиночестве? — Я сказал, — он цедит сквозь зубы, — уходи. Раздеваться в любое время ни ему, ни Бену не привыкать, но эта нагота – Джо понимает, – другая: уродливая, от ренессанса с его идеалами максимально далекая, и прикрыть ее ничем не получается. Оттого парню паршиво вдвойне, оттого он запускает пятерню в собственные волосы, краснеет лицом, отворачивается и ослабевшими руками пытается подобрать собственные вещи. Джо понимает, поэтому вместо того, чтобы развернуться и уйти, подходит и помогает Бену собраться. Понимает, поэтому берет его за руку – тот даже не сопротивляется, – и ведет за собой к выходу. Понимает, поэтому достает с заднего сиденья мятый клетчатый плед и не возражает, когда парень дымит в открытое окно, пока они оба едут в полной тишине. В темноте салона профиль Бена слишком острый и болезненный, с подрагивающей верхней губой и кругами под все еще припухшими глазами. От сладкого мальчика остались только светлые пряди, сбитые и взлохмаченные, и знакомая манера держать сигарету, надломив запястье. Плед Джозефа все еще висит у Бена на плечах, когда он стоит на пороге собственной квартиры и вместо того, чтобы поблагодарить, смотрит своими невозможными глазами. Наконец, тихо спрашивает: останешься? Кухня у Бена маленькая и тесная; Джо сам заваривает им чай, наугад открывая все шкафчики, пока хозяин сидит за столом и под свист закипающего чайника смотрит в одну точку. — Как тебя зовут? По-настоящему. — Джозеф. Парень, кажется, даже находит в себе силы усмехнуться. — А меня Бен. У Джо нет привычки лезть в душу, поэтому он не спрашивает, почему тот не взял себе псевдоним, не спрашивает, как пришел ко всему этому, не спрашивает вообще ничего – просто ставит на стол обжигающую чашку, пахнущую чабрецом. — Чего ты хочешь, Джозеф? И Джо отвечает честно: — Тебя. тебя, засыпающего у меня под боком каждый вечер, тебя с улыбкой на лице, зажатом между моих ладоней, тебя с покрасневшими от стакана вермута щеками, тебя, смеющегося куда-то мне в плечо, тебя – хоть с поцелуями, хоть без, тебя с кружкой чая вечером, тебя сонного по утрам, тебя и твою любовь, тебя и мою любовь, тебя, тебя, тебя. Бен, наверное, понимает, потому что сразу меняется в лице. — И как ты это все себе представляешь? Ходить в кино и целоваться в щеку на прощание? Познакомиться с родителями, купить дом и посадить дерево? Джо молчит, чувствуя, что если на все перечисленное он чистосердечно ответит: да, да, да, – парень просто выставит его за дверь. Делать вид, что ваше знакомство не началось с публичного секса за приличную сумму – так же бессмысленно, как и отрицать, что Джозефу на это плевать. Поэтому мужчина медленно, с опаской, как в клетке с неприрученным, готовым защищаться зверем, подходит и осторожно кладет руку на впавшую щеку. Затем, в очередной раз за день опускаясь на колени, прислоняется своим лбом к его и прикрывает глаза, и Бен, струной для броска натянутый, как по щелчку ломается. Ломается не так, как все разы до этого – под чужими руками и телами, под чужим хочу и кончай; не так, как в гримерке пару часов назад, до основания и неконтролируемой дрожи. Он сам обвивает руки вокруг его шеи, сам подается вперед и сам накрывает мягкими горячими губами – с аккуратностью и полынной горечью, как будто в последний раз. Джо отрывается на секунду, только чтобы шепотом напомнить ему что-то о «без...», а Харди в отместку только слабо улыбается и чуть прикусывает чужую губу. Как и все поцелуи, этот ожидаемо заканчивается кроватью. Вы не подумайте, на этот раз никаких влажных простыней, шлепков и осточертевшего запаха смазки. Они даже не раздеваются, так и лежат – с переплетенными ногами, руками и чем-то часто-часто бьющимся в грудных клетках, и Джо все еще гладит Бена по волосам, когда тот пригревается и начинает бессовестно-сладко сопеть. И Джо думает, что там, где они оба зарабатывают на жизнь – под неоновыми вывесками студий с донельзя ироничными названиями, – любовь стоит искать в последнюю очередь. А здесь – под пахнущим машиной и чабрецом смятым пледом, – здесь еще можно попытаться.