Все хорошо

«Стоило подумать» Первая мысль, явно прояснённая в голове, бьет, как нож или… нет — скорей, как топор, загнанный в ребра по самое основание. Дин мысленно проклинает тот момент, когда с какого-то хрена решил, что будет круто сходить в чертов бар! Отвлечься! Сейчас, лёжа на грязном полу чертового подвала с кровью, перемешанной со спермой и грязью на бёдрах, Дин молится только об одном, — чтобы младший брат думал, что он пропадает по барам или охотится в одиночку. Сэм найдёт, если сильно того захочет. Тогда скрыть позора, выражающегося яркими ударами плетью, кровавыми оттенками ран от острого ножа и порванной задницей, никак не получится. Снова щенячий взгляд, обжигающий кожу, виноватые брови и губы, чуть дрожащие и шепчущие душераздирающие слова извинения он не выдержит. Поэтому молится, кажется, по-настоящему, призывая Бога и пернатых засранцев, чтобы Сэм поверил тому сообщению, отправленному несколько дней назад: «Не ищи меня. Я решил охотиться в одиночку». Он сам сказал черноглазой суке пароль от пыльного телефона. Сам придумал текст сообщения. Все, лишь бы брат не нашёл его в таком виде. Лучше сдохнуть в агонии с инородным предметом в анусе, чем лежать на тёплых руках Сэма и ощущать себя чертовым беспомощным младенцем, которого надо защитить, успокоить и обнять. Ты же старший, черт возьми! Не имеешь право на такую роскошь! Демоны, — чтоб их Люцифер придушил! — увидев случайно проходившего мимо Дина, просто решили «поразвлекаться». Своими способами. Хлороформ сработал отменно, забираясь терпким запахом в нос и рот. Шум в голове и пожирающая темнота. Пять чертовых дней в этом аду! ПЯТЬ! ЧЕРТОВЫХ! ДНЕЙ! Как это там называется? Сексуальное рабство? Что-то вроде того. Имеют по очереди, — кто, как хочет. Иногда кажется, что лучше грубо. От неожиданно нежных и ласковых прикосновений хочется кричать ещё больше, срывая голос и разрывая голосовые связки. Они до ужаса и дрожи по телу напоминают Сэма. Его мягкие, тёплые руки, блуждающие по телу, ласкающие шею и грудь, слова, опаляющие мочку уха, и горячие губы, нежно целующие скулы и сомкнутые веки. Нет. Определенно — лучше грубо. Лучше, когда втрахивают в пыльный, холодный пол, лижут неприятно липким, горячим языком, бьют безжалостно по рёбрам и животу, называют грязной шлюхой. Так уничтожаются любые воспоминания о человеке, которого Дину вряд ли когда-то предоставится возможность увидеть, почувствовать, обнять… — Шлюха… — мурлыкает демон, ставя обессилившего и измученного голоданием Дина раком, грязными пальцами считает выпирающие ребра, надавливает на круговые кости позвоночника. Не церемонится и секунды, входя до самого основания в разорванное, с корочкой засохшей крови вокруг отверстие. Дин помнит, как это было в первый раз; раздирающая, тошнотворная боль стремительно распространялась по телу, он орал в голос, заставляя горло болезненно пылать обжигающим огнём. Тогда отчаянные попытки вырваться не приносили пользы, а теперь… теперь стало просто насрать, да и силы подло покинули тело, приговаривая его к этой беспомощности. Демон усмехается бессилию охотника, кладёт руку на живот, будто приобнимая, вжимает в своё тело так сильно, что, кажется, через секунду хрустнут ослабевшие ребра, и начинает двигаться; сразу же в диком ритме, не давая возможности привыкнуть к тошноте и отвращению, разливающемуся по телу, словно лава. Отвратительно стонет, кусая осунувшиеся плечи, оставляет на теле засосы и синяки. Колени стираются в кровь о неровную поверхность подвала, Дин сильно закусывает губу и упирается руками в пол, зажмуриваясь, стараясь сконцентрироваться на чем-то другом. На хорошем. Вервульф в Айове был прытким, но Дин прытче. Старый, дешевый номер мотеля, пропахший сигаретным дымом и коньяком предыдущих хозяев. Сэм рядом; обнимает со спины, трется носом в мокрый изгиб шеи, словно дворовая собака, требующая ласки, устало и горячо обжигает кожу. Руки вычерчивают замысловатые линии на напряженном торсе, очерчивают каждый миллиметр, силясь немного расслабить, успокоить. И это удаётся спустя несколько минут таких нехитрых ласк. Дин закрывает глаза, кладя голову на плечо брата и глубоко дыша. На душе сразу же так хорошо, спокойно. Приятно… В душе тоже приятно; когда на липкую, грязную кожу падают тёплые капли воды, а под подушечками пальцев ощущается горячая кожа, Дин срывается и напористо целует Сэма, прижимая того к холодной кафельной стене. Удар в живот разрезает хорошие воспоминания острыми ножницами, словно они только обложка, и обнажают серую реальность. Демон бьет ещё, чувствует, паскуда, удовольствие, смотря на лицо злейшего врага в синяках и ссадинах. Когда кулак попадает со всей силы в солнечное сплетение, Дин еле сдерживает позорный скулёж в перемешку с просьбами остановиться. Сжимает зубы до боли в дёснах, но молчит. Тогда его грубо переворачивают на спину, разводят ноги в стороны ещё сильней и снова вставляют. Прижимаются воняющим кровью и алкоголем телом к обнажённому диновому, кусают больно губы, нежную кожу на шее и мочку уха. От мокрого, липкого языка, ощущаемого абсолютно везде, тошнота прорезается сквозь боль и отвращение. Толчки становятся с каждым разом все размашистей, сильней. Руки, закреплённые тугими верёвками, оставляют на запястьях розоватые очертания следов, кожа содралась в кровь от многочисленных попыток вырваться. Того. Старого Дина, забавно надеющегося сбежать. Гортанный стон растворяется в блядских, по мнению демонов, губах охотника; к ним мгновенно прижимаются, неприятно проводят языком по подбородку, щекам и резко отстраняются. Затуманенный разум еле улавливает тяжелые шаги и хлопок двери, а после наступает спасительная темнота. Больше всего Дин любил заниматься сексом утром — когда Сэм, ещё совсем взъерошенный и сонный, мало что понимает, такой тёплый и пахнёт невинно, словно десятилетний ребёнок: так и хочется эту невинность трахнуть, как следует, чтобы стоять не мог ещё несколько недель. Охотник нависает сверху, кусает чужие губы, прижимаясь так сильно, скользит языком по горячей шее и срывает ненужные пижамные штаны; переворачивает резко на живот замычавшего брата и, проверив насколько тот подготовлен, почти тут же въезжает до половины. Сэма хочется всего и всегда. Чтобы мычал, стонал и метался, просил, скуля, большего — это чертовски возбуждает, особенно когда Сэм хочет спать, ворчит сонно об этом, но все равно стонет и подставляется. Дин любит в такие моменты лежать на его тёплой гладкой спине, держать сильно за бедра и шептать что-то про то, какой Сэм узкий и жаркий, и что он хочет его всего, полностью, без остатка, и в ответ получает согласия на все слова. Дина может заставить кончить даже одна только картина того, как ещё совсем сонный и не проснувшийся Сэм дергается и дрожит в судорогах оргазма, а после падает на кровать, освобождая часть, где охотник тут же ложится, прижимая обессиленное тело к себе. Это утро обещает быть долгим. Дин приходит в себя ещё несколько раз — температура подскакивает до сорока, ему кажется, что кровь внутри раскаляется, льётся лавой по костям и обжигает бешеным огнём. Он бредит, мечется и кашляет кровью, совсем беззвучно зовя Сэма бледными, грязно-бардовыми губами. Пот градом стекает со лба, жар не отступает, хочется нырнуть в ледяное озеро и утонуть там. Глаза в расфокусе ничего не видят, ноги не держат, руки дрожат лихорадочно. Дин теряет сознание, но все равно ощущает ускользающим разумом, как его резко поворачивают и со стоном врываются внутрь. Отвращение от осознания, что его сейчас трахнут спящим — последнее, что он помнит. А когда его сознание вновь врывается в небытие оглушающим ледяным выстрелом, он со стоном подскакивает, но практически тут же падает, дрожа от пленки холодной воды на теле. — Подъём, заспался уже, — металическое ведро падает на холодный камень подвала. И теперь Дину уже не хочется окунуться в ледяное озеро — холод пронизывает острыми иглами с ног до головы, и ему необходимо тепло пледа и чашки кофе. — Пошёл ты! — голос беспомощно дрожит и ломается — Дин считает, что он и так покойник, а значит, и оставить после себя должен что-то значащее, не сломленную игрушку, не шлюху! Нет! Только тело мертвого охотника с живой легендой. — А вот как ты заговорил? — поднимает бровь черноглазый засранец. — Не боишься снова быть трахнутым? — П-посмотри на меня, ублюдок! Мне уже насрать! — выплёвывает Дин с трудом и презрением, и тут же сжимается — удар по старым шрамам становится слишком сильным, больным и диким; жалкий скулёж обрывается новым ударом в нос, из которого тут же льётся что-то липкое, потом ещё, ещё и ещё— так, что Дину становится трудно дышать, а сознание вновь пакует вещи и сваливает из черепной коробки. Кажется, его опять натягивают, безжалостно вбиваясь в тело. Но этого он уже не чувствует. Когда нет дела и Дину становится ужасно скучно, он придумывает для себя кучу занятий; и одно из них — застать брата врасплох. Сэм — ботаник, Сэм может занять себя, а Дин — нет. Ему нужна помощь. Поэтому он нагло вырывает из рук брата книгу, не даёт возможности возмущаться, затыкая поцелуем. Даже если Сэм не хочет, вырывается он только первые несколько минут, а потом — послушно принимает все, что даёт ему Дин. И стонет, и скулит, и просит большего, хватаясь за скомканные простыни потными ладонями. А Дину в кайф на это смотреть. Ещё можно застать врасплох, прижав резко к стене, когда Сэм возвращается в номер из магазина — это будет выглядеть, как насилие, и это будет подстегивать желание ещё больше. Просто схватить, уронить на пол, впиться в рот властным поцелуем, погулять руками по напряженному телу, слушая хриплые стоны протеста, и перевернуть на живот, и сорвать ненужные джинсы, и трахнуть без подготовки. Так, чтобы одуряюще хорошо и больно было обоим. Сэм от неожиданности всегда теряет дар речи, а когда он возвращается, говорить уже и не хочется. Только стонать и метаться, хватать за руки на боках и томно выдыхать имя Дина. Или без спроса зайти к брату, когда тот моется — Сэм постоянно как-то мило и по-мальчишечьи стесняется, прикрывает себя руками, просит выйти, говорит, что не хочет, а Дин не слушает, знает, что в основном — это неправда. Нужно только подтолкнуть, поэтому он молча залезает под тёплые струи воды, не раздеваясь, прижимает покрасневшего Сэма к стене и раздвигает коленями его ноги. Целует долго и мучительно сладко, пока не чувствует, что брат отвечает с таким же жаром, что и он, а потом — ставит на колени, снимает полностью промокшие джинсы и тут же резко врывается в жаркое нутро. Сэм в сексе иногда такой мальчишка — и краснеть может, если неожиданно обхватить его член, и стонать смущённо, сдержанно, стесняясь того, как хорошо ему, и ломаться долго, не желая, чтобы его видели «там». А Дину нравятся открытые стоны брата, поэтому он бьет по самой чувствительной точке внутри так сильно, что Сэм забывает обо всем — слишком хорошо, чтобы думать о чём-то, кроме дикого кайфа, такого, что звезды перед глазами сверкают яркими точками. Дин просыпается ещё раз, вдыхая так глубоко, что легкие начинают саднить. Готовится, что сейчас снова будет уже привычно больно, но нет. Под горячей головой — мягкая уже немного влажная подушка, а не холод твёрдого камня, голое тело заботливо укрыто тёплым одеялом, не пронзает холодном, раны ноют, и их приятно сдавливают бинты. Первые секунды Дин удивлённо мотает головой в разные стороны, мутным взглядом оглядывая помещение, а после — неожиданно что-то щёлкает, и жёлтый свет озаряет обычный мотельный номер. Он щурится, приподнимается на локтях и замечает Сэма рядом с выключателем слабенькой лампы. Лицо осунувшееся и усталое, острые плечи кажутся ещё худее, чем были раньше, глаза опущены, и, Дин уверен, они сейчас красные то ли от бессонницы, то ли от слез. Они молчат секунду, и Дину это надоедает быстрее — он с трудом выползает из-под тяжёлого одеяла, хромает до брата и опускается рядом с ним на стул. Сэм никак не реагирует — он слишком устал от бесконечных поисков, чтобы что-то сейчас делать. — Все хорошо, Сэмми, — дрожащим голосом шепчет Дин, стараясь сдержать болезненное шипение. Он считает правильным положить руку на худое плечо, с трудом притянуть к себе — Сэм, кажется, измучен ещё больше — и повторить в лохматую, давно немытую макушку, чтобы самому в это поверить: — Все хорошо…