Счастливого Рождества, Иоганн!

      Иоганн проснулся от острого чувства пустоты и тут же понял, что вопреки тщательно пестуемой привычке, безбожно проспал. Зимнее солнце, на удивление яркое для этого времени года, высоко стояло над горизонтом, но едва пробивалось в комнату сквозь плотно зашторенные окна.       Вайс нехотя нащупал стоявший на прикроватной тумбочке будильник и, убедившись в том, что на дворе хоть позднее, но все еще утро, лениво уткнулся носом в подушку.       Идея уехать из Берлина на три рождественских дня принадлежала Генриху. Иоганн только плечами пожал в ответ. Замотанный служебными командировками, он плохо представлял куда можно отправиться на такой короткий срок. Генрих успокоил его, объявив, что возьмет все хлопоты на себя.       Охотничий домик, куда они прибыли накануне под вечер, оказался не только затерянным вдали от цивилизации, но и весьма уютным. Пока Генрих спускался в подвал чтобы разобраться с системой парового отопления, Вайс успел перетаскать в дом привезенный с собой трехдневный запас еды, затопить камин в гостиной и даже сообразить на скорую руку легкий ужин. За хлопотами у плиты Генрих его и застал.       — Тебе идет, — ухмыльнулся он, вытирая тряпкой изгвазданные в золе и масле руки.       Иоганн посмотрел на цветастый женский передник, который повязал на себя за неимением альтернативы, и усмехнулся:       — Не советую привыкать. Номер — бенефис, на бис не исполняется.       — Ой, ли! — хитро сощурился Генрих и полез целоваться.       Ужинать в итоге пришлось несолидно подгоревшим мясом. Виновник кулинарного конфуза утверждал, что специфический вкус блюда прекрасно оттеняет шампанское, но Вайс, которому снять передник так и не позволили, лишь скептически хмыкал в ответ. Сердиться на безобразника всерьез Иоганн не умел. Нудел только часто, требуя строгого соблюдения конспирации, но делал это скорее по привычке, чем по необходимости. Генрих, несмотря на бесшабашный нрав, безумцем не был и после возвращения из Варшавы не позволял себе неоправданного риска. Наедине, правда, не сдерживался: ластился, словно щенок-переросток, забирался руками под одежду, стараясь побыстрей вытряхнуть Вайса из мундира. Вопреки годами тренированному самоконтролю, Иоганн долго не выдерживал, вспыхивая от настойчивых прикосновений за считанные секунды.       Потом, лежа без сил, заласканный и удовлетворенный, он глядел в потолок и удивлялся самому себе.       Казалось бы, не мог, не должен был он, Иоганн Вайс, резидент советской разведки в фашистском тылу, так беспечно прикипеть к шальному белобрысому мальчишке. Не должен был чувствовать ничего кроме братской дружбы и пролетарской солидарности в деле общей борьбы. Но чувствовать лишь уставом положенное у Иоганна не получалось. Генрих Шварцкопф, змея зеленоглазая, ужом вокруг сердца обвился, да и вцепился в него крепко, не оторвать. Да нужно ли отрывать? С такой искренней и восторженной влюбленностью Вайс раньше не сталкивался и не был уверен, что столкнется еще раз. Поэтому Генриха с его пылкой любовью как мог старался беречь.       Повалявшись еще четверть часа, Иоганн решительно поднялся с кровати. Завернувшись в одеяло — банные халаты Генрих то ли по забывчивости, то ли с умыслом не положил — направился умываться. Горячая вода в ванной придала телу желаемой бодрости, и Вайс мысленно похвалил Генриха, который, судя по температуре воды и напору, с самого утра позаботился о паровом котле. И как только умудрился, паршивец, незаметно выскользнуть из кровати, не разбудив чутко спящего Иоганна. Вайс улыбнулся, вспомнив какого труда стоит младшему Шварцкопфу просыпаться с утра пораньше, и потянулся за зубной щеткой.       В гостиной, куда он спустился уже полностью одетый, было непривычно тихо. На обеденном столе под белой салфеткой нашлись остывшие гренки и чашка крепкого, безнадежно холодного чая.       «Заботливый!» — усмехнулся про себя Иоганн, догадавшись о попытках Генриха компенсировать подпорченный ужин.       Самого Генриха в доме не было. Размышляя о том, куда мог подеваться этот неугомонный, Вайс сжевал вполне пристойную гренку, запил ее холодным чаем и выглянул в окно. Разглядеть что-то помимо белого тумана не получилось, к тому же намерзший за ночь конденсат разукрасил стекла витиеватыми узорами. Иоганн подышал на стекло, протер его рукавом и, прихватив со стола вторую гренку, отправился в прихожую одеваться.       В открытую дверь пахнуло мягкой морозной свежестью. Тут же нашелся и Генрих Шварцкопф: снежок, пущенный его меткой рукой, прилетел Вайсу точнехонько по макушке.       — Спишь долго, Иоганн, — засмеялся он, прячась за крепостной стеной, которую, судя по собранному со всего двора снегу, строил все утро.       — А ты все с игрушками возишься, — фыркнул в ответ Вайс, стряхивая осыпавшийся на его плечи снег.       — Не завидуй, товарищ разведчик, — ответил из-за сугроба Шварцкопф. — Зависть — страшный грех.       Он высунулся из укрытия, разгоряченный и растрепанный, в расстегнутом пальто с кое-как намотанном на шею шарфом, и замахнулся для нового броска. Однако Вайс успел первым — наскоро слепленный голыми руками снежок прилетел Генриху аккурат посередине груди.       — Это война! — заорал Шварцкопф, заставив вспорхнуть с ближайшего дерева стайку воробьев. — Требую сатисфакции!       Он резво нырнул в укрытие, Иоганн меж тем оценил обстановку и пошел в рукопашную.       Боеприпасов в крепости хватало, но схватка оказалась короткой. Иоганну потребовалась всего лишь пара минут, чтобы добраться до хулигана и с размаху уронить его в сугроб. Генрих в долгу не остался и, шлепнувшись спиной в снег, умудрился-таки подсечь Иоганна и с хохотом утянуть его за собой. Поймал в объятия и скрестил ноги на его пояснице, как в капкане заперев попавшуюся добычу, дернув бедрами для большей понятливости.       Вайса изнутри словно кипятком обожгло, пронзило от макушки до пят острым искрящимся возбуждением. Он завозился, чувствуя, как стекает в пах разлившаяся по телу истома, как напрягается и набухает блаженно молчавшая плоть.       Лежащий под ним Генрих усмехнулся коварно, понимающе, не столько чувствуя, сколько догадываясь о происходящем. Неспроста же он эту возню в снегу затеял: провоцировать Иоганна, такого тактильного и отзывчивого было его любимым развлечением.       — Сдавайся, — прохрипел Вайс внезано севшим голосом.       — А то — что? — сощурился в ответ Шварцкопф.       — Выпорю, — неуверенно пообещал Иоганн, чувствуя, как с каждой минутой все крепче прижимается к его паху чужое бедро.       Генрих тяжело дышал под ним, ерзал по холодной земле и совсем не заботился о возможных последствиях. Весь мокрый, обманчиво податливый и такой же возбужденный, он смотрел на Иоганна своими проклятыми зелеными глазами и явно чувствовал себя победителем.       — Пойдем, — зашептал он, едва касаясь вайсового холодного уха теплыми губами, — пойдем в дом.       Вайс вскочил на ноги, попутно извлекая из сугроба мокрого, словно мышь Шварцкопфа, и потащил его к двери.       В доме было жарко — система отопления работала на совесть. Иоганн ловко скинул Генриха на диван и тут же навалился на него, жадно подгребая под себя добычу. Впервые за очень долгое время, он почувствовал, как тает, утекая по капле его хваленый самоконтроль. Он словно хлебнул странного, колдовского напитка, превратившего его, всегда сдержанного и холодного, в разнузданное похотливое существо, сжигаемого древнейшим инстинктом обладания. Ему страстно хотелось овладеть, вылюбить Генриха до звона в ушах и звезд перед глазами, до томных стонов и сорванного горла. Он не знал, было ли тому виной страшное напряжение последних дней или свежий морозный воздух, простудивший что-то в чекистских мозгах.       Иоганн отлип от Генриха лишь на мгновение и, заставив того перевернуться на живот, сдернул с него уже расстегнутые брюки. Генрих завозился, устраиваясь поудобнее, и тут же получил увесистый шлепок по заднице.       — Иоганн! — возмущенно воскликнул он, удивленно оборачиваясь на Вайса.       — Тихо! — скомандовал тот и отвесил ему еще один удар.       Генрих зашипел, закусив губу, и слегка приподнял бедра. Иоганна безудержно крыло от такой покорности. Он лупил Генриха по покрасневшей заднице, пока не почувствовал как горит огнем натруженная ладонь. Генрих вскидывался с каждым ударом, шипя и постанывая, но не делая попыток вырваться или как-то прекратить экзекуцию.       Притомившийся Вайс, наконец, навалился на него, обнимая и нежно целуя в растрепанный затылок. Генрих заелозил под ним, раздвигая ноги, давая понять, что одних поцелуев ему уже недостаточно. Вайс прикусил его за мочку уха, наказывая за нетерпение, погладил покрасневшие ягодицы, и, теряя остатки разума, медленно, мокро лизнул упруго сжатую дырку.       Генрих вскрикнул, словно подбитая охотником птица, закатил глаза, подрагивая от удовольствия и потянулся к члену, но Вайс, успевавший вылизывать его и следить за каждым движением, торопливо перехватил его руку.       — Тихо! — повторил он, а потом медленно, словно на пробу, нажал пальцами на влажную, послушную дырку. Генрих глубоко вздохнул, впуская в себя палец.       — В штанах посмотри, — с трудом выдавил он, не в силах оторвать тяжелую голову от подушки.       Вайс судорожно зашарил по чужим карманам и извлек оттуда баночку медицинского вазелина.       — Готовился? — не смог удержаться он от подколки.       — И надеялся, — хрипло ответил ему Генрих. — Правда, не на такое.       — Недовольство — грех, — подначил его Иоганн, скользнув обильно смазанными пальцами в теплое тугое нутро.       Его запас терпения медленно, но верно стремился к нулю. Хотелось плюнуть на необходимую подготовку, но чувство ответственности не позволяло Иоганну пренебречь генриховым комфортом. .       — Иоганн! Давай уже! Сил нет.       В заласканную, смазанную дырку Вайс скользнул плавно, словно с горы на лыжах съехал. Генрих умело расслабился, впуская его как можно глубже, а затем сжался, лаская собой давно ожидаемого гостя. У Иоганна перед глазами темнело всякий раз, стоило ему подумать о том, кто, а главное когда, научил его лучшего друга таким ухищрениям. По обоюдному молчаливому уговору о прошлых пассиях они не говорили. Но пошлая черная ревность неизменно затапливала Иоганна, при одном лишь намеке на веселое прошлое младшего Шварцкопфа.       Он задвигался, вбиваясь в податливую задницу, все еще горящую красными отпечатками его ладоней. Генрих вскинулся, старательно прогибаясь в пояснице, подхватывая темп, постанывая от особо удачных движений. Бурлящая в Вайсе жажда, смешанная ревнивым недовольством, рвалась наружу, требуя удовлетворения. Он навалился на спину Генриха, почувствовав приближающийся пик, пригнул его грудью к дивану и впился зубами в загривок. Скользнул рукой по его животу, нащупывая горячий член, и принялся дрочить его в такт собственным движениям.       Генрих не выдержал первым. Закатив глаза, он кончил, обильно выплескиваясь в ладонь Иоганна, который, словно завершив важное для него дело, позволил себе расслабиться.       Тяжело дыша, они лежали на диване, словно вплавившись друг в друга, не в силах пошевелиться. Иоганн, чувствовал себя на удивление спокойным и по-хорошему опустошенным.       — Иоганн, — лениво произнес Генрих Шварцкопф, с трудом отдышавшись после такого марафона. — Ты меня… выпорол!       — Как обещал, — ухмыльнулся Вайс, не желая признаваться, что решение на самом деле было спонтанным. И тут же, словно устыдившись, поинтересовался: — Больно?       — Нормально, — отмахнулся Генрих.       Он пошевелился, выворачиваясь, из-под обессилено завалившегося на бок Иоганна и, развернув его к себе спиной, прижался к нему, обхватив руками и ногами. Задышал в шею.       — А я тебе подарок нашел, — тихо похвастался Генрих. — Скромный правда, но вполне в рождественском духе.       — Здесь? — удивился Иоганн, плохо представляя себе Генриха, мчавшегося ранним утром в ближайшее поселение за рождественским подарком.       — Ага, — подтвердил Генрих, — прогулялся с утра по окрестностям и случайно набрел.       Он поднялся с дивана и на подгибающихся ногах, побрел в прихожую, поднял с пола брошенное пальто, запахнулся в него и, сунув ноги в сапоги, как был, потащился на улицу. Иоганн от неожиданности даже подпрыгнул, задаваясь вопросом, не перестарался ли он с воспитательными методами, не свел ли случаем любимого друга с ума. Но Генрих тут же вернулся, неся в руках аккуратно завернутый в газетную бумагу сверток.       Развернул газету, осторожно вытащил веточку со свежей кистью мороженой рябины и, вручив ее Вайсу, произнес:       — Счастливого Рождества, Иоганн!